Разин Степан
Шрифт:
– Не в чем выдавать, Иван Кузьмич… Но водится часто: ни за что ни про что выдают людей, это мне ведомо – пей!
– Пью и ем! Дело служилое мое выдать, да, вишь, тут дружба наша… Дело мое подневольное… отпишут… прикажут, но я за тебя! Чти-кось, ведаю, что грамотен много, не таись – чти, какую сулему мне исписал немчин.
Есаул медленно начал читать, а голова жадно ел и пил, иногда вставляя свои слова.
– «Сказка мекленбургского доктора Ягануса Штерна бургомистру Яицкого штадта Ивану Яцыну: у бургомистра Яцына внутри есть глиста, и у кого такая болезнь бывала, и он-де разными лекарствами такую болезнь поморивши и на низ пругацею
– Через толмача сказку ту писал немчин, а что он молыл, я ни черта не понял… И вот, ежели, Федор, то правда, так ведь мне не излечиться, а помереть от того нутреного гада? Только и надея одна, что немчин лжет!
Есаул Сукнин читал дальше:
– «И для того, что она возле кишок близко бывает, запрет те жилы у человека, от которых жил печень силы и кровь к себе принимает и оттого бывает тем людям, у кого такая болезнь, что они тощи и бессильны бывают, хотя бы много пьют и едят».
Зазвонили в воротной башне ко всенощной. Сукнин крикнул:
– Бабы! Дайте огню к образам, служба в церкви идет.
Встал и закрестился. Встал и голова, пьяно махая длинной рукой, крестясь, сказал:
– А думаю я, Федько Сукнин, что мы, как басурманы, под праздник пьем, едим, оттого и болести – бога не помним?
– Пить, есть бог не претит, Иван Кузьмич! Материться за столом да зло мыслить на друга своего – то грех.
Вошел стрелец, поклонился хозяину, голове, сказал:
– Там, Иван Кузьмич, работные люди, плотники лезут в город свечу поставить-де да помолиться угодникам – пускать ли? Пускать, так ключи надоть!
– Гоните! Воров много круг города, какие там плотники!
– Ежели то плотники, Иван Кузьмич, пошто не пустить? Надолбы городовые погнили, крепить не лишне, от приходу воинских людей опас, да и городу есть поделки – мосты, в церкви тож… – сказал Сукнин.
– Сколь их там, стрелец?
– С тридесять человек, Иван Кузьмич!
– Пойдем, глянем… Казакам твоим, Федько, я малую веру даю, стрельцы – те иное: государеву службу несут справно. Казаки твои воры!
– Неужто все казаки воры? На-ко дохтурскую сказку!
– Давай, пойдем! Стой! Ключи от надолбы в старом кафтане.
– Забери их, Иван Кузьмич!
Голова вынул из старого кафтана, сунул в новый ключи; распахнув полы скорлатного кафтана, пошел к воротной башне. Сукнин шел за ним и, если Яцын пошатывался, сдерживал услужливо под локоть.
В башне ширился, растекался в далекие просторы колокольный звон.
Яцын мотал головой, бодая воздух:
– Перепил голова! Должно, перепил? Негоже… глаза видят, язык мелет, ноги, руки чужие.
4
– Сатана попадет в этот Яик! Стена, рвы да надолбы высоченные, ворота с замком. А глянь – надолбы-т из дуба слажены, в обхват бревно.
– Ужо как атаман! Ен у нас колдун, сабля, пуля не берет его…
– Должно, служба идет в церкви в воротной башне?
– Забыл, што ль? Петров день завтре!
– О, то попы поют, звонят, а широко тут звону – море, степи…
– Заведут в город – вчерась наши лазутчика поймали.
– Поймали, саблю, пистоль сняли с него, да отдали и его в Яик спустили.
– Должно,
так надо.– Эх, а дуже-таки, не доходя сюды, полковника, ляха Ружинского, расшибли.
– Углезнул, вишь, черт, в паузке с малыми стрельцами, большие к нам сошли, все астраханцы.
– Сколь их, стрельцов?
– С три ста досчитались и больши.
– Астраханцы?
– Да, годовальники. [139]
– Тю… Глянь, никак атаман?
– Ен!
– По походке он, по платью не он!
– Ен! И Черноярец тож в худом кафтане.
– Гляди! А есаулы все тож в кафтанишках, без оружия, едино лишь топоры…
139
Стрельцы, посланные служить в Астрахань на год.
– Не гунь! Молчи… Атаман наказал не разговаривать.
Разин подошел к лежащим в кустах, сказал:
– Соколы! Чую говор – не давайте голоса, закопайтесь глубже, свистнем – не дремлите, кидайтесь с пищалью к воротам города.
– Чуем, батько!
Разин с есаулами пошел в гору. Перед входом в город бревенчатый мост, за мостом дубовый частокол, в нем прочные ворота с засовами и замком снутри.
Подошли к частоколу вплотную, сняли шапки.
– Гей, добрые люди! Яицкие милостивые державцы! Стрельцы, казаки, горожане!
В воротной башне из окна караульной избы высунулась голова решеточного сторожа:
– Чого вам, гольцы?
– А помолиться ба нам, добрый человек, свечу поставить Петру да Павлу! Крестьяне мы, и божий праздник завтре.
К словам Разина пристал и Черноярец:
– Разбило нас в паузке! Сколь дней море носило, света не видели – в Терки, вишь, наладились…
Сторож, благо ему было время, пошутил над Черноярцем:
– Эх, парень, и рожа у тебя разбойная, а наши бабы до разбойников охочи. Приодеть тебя – беда, всех девок с ума сведешь. А глазищи – пра, разбойник! В Терки плыли грабить аль кусочничать?
– Пошто, милый, кусочничать? Плотники мы – работные люди!
– По рожам не работные, а разбойные, да ладно – голову стрелецкого упрежу, он хозяин: ежели пустит… Четом вас много?
– С тридцать голов наберется!
Окно задвинулось. Прошло немало времени. С моря к вечеру гуще шли сумраки по низинам, но город до половины стенных башен еще светился в зареве меркнувшего дня…
Завизжали городские ворота, звякнуло железо – к надолбе подошел сам голова. Шапка на затылок сдвинута стрелецкая, опушенная бобром. Казаки сквозь пролеты меж столбами заметили, что голова шатается, глаза пьяны и сонны, сказал:
– Чого ищете, гольцы?
Пьяные глаза уперлись в толпу из-за надолбы подозрительно, за столбами мотались головы без шапок.
– Батюшко, ищем работы… В Черном Яру плотничье дело справили, крепили от воров сторожевые башни, да после дела на Терки удумали – море растрепало нас…
– Мы на Яике хлебом скудны – не довезут хлеба, голодать зачнете? Сколь вас?
– С тридцать голов и меньши, – кои сгибли в море, не чли!
Голова, рыгая и сопя, долго звенел ключами, не попадая в замок, но никому не доверил дела – отпер. Хмель одолевал его, обычная подозрительность дремала в нем. Не обернувшись, не оглядев идущих, толкнул железные створы ворот, прошел. Решеточный сторож с упрямым лицом стоял под воротами на ступени сторожевой избы. Голова подошел, отдал сторожу ключи, сказал: