Чтение онлайн

За год до этих событий, когда, как говорили в Бессарабии, «зашли Советы», хозяин мельницы незамедлительно отдал дело на хорошем ходу новой власти. Компаньон заартачился — его с семьей, как говорили в Бессарабии, «подняли», что означает — выслали, но через много лет он вернулся.

В комиссию по компенсациям входили пожилой профессор новейшей истории Гейдельбергского университета (интересно, чем он занимался во время войны? — да простится мне бестактный и совершенно неуместный вопрос), и молодой доцент, защитивший докторскую диссертацию на тему «Немецкие евреи и Холокост», и бдительные чиновники, в задачу которых входило выявление фальшивых соискателей. «У Вас нет оснований для получения нашей компенсации — какой же Вы человек немецкой культуры? Вы связать двух слов на немецком не можете», — замечал чиновник. «Но я говорю на идише, и это — диалект немецкого! И, потом, вся моя родня

погибла во время оккупации». «За них Вы уже получили то, что Вам полагалось. Мы очень сожалеем, но…»

Наш экзаменуемый к подобной досадной категории просителей не относился. Он предстал перед взыскательными судьями и прочел наизусть на безупречном немецком тоном истинного ценителя высокой поэзии первые страницы Фауста Гете. Декламировал он долго, но никто его не перебил, и, дочитав, низко как актер поклонился. Экзаменаторы аплодировали стоя, потом послышались восклицания: «О, это восхитительно!», «Вы доставили нам огромное удовольствие, господин Дойч!». Он вышел на улицу совершенно счастливым. Ему даже показалось, что он вернулся в предвоенную Германию — он молод, удачлив, в воздухе — тревога, предчувствие грозных событий, и это придает остроту любви и вкус еде, и проникновенность музыке, и… — окрик на иврите вернул его к действительности.

Вожделенную ежемесячную компенсацию Самуил Яковлевич Дойч успел получить всего два раза, по наследству она не передавалась — члены его семьи лицами немецкой культуры не были.

«Фигаро был моим другом, он любил меня, он шутил и балагурил со мной, он был всегда верен мне. Если бы я встретила такого на двух ногах, я не была бы лесбиянкой. А вот теперь он умирает».

Угасающий пес ливретка — филигранной готической работы скелет, обтянутый прохудившейся на ребрах от долгой болезни ветхой обивкой — тонул меж двух свежайших подушек цвета чайной розы. Острые лопатки торчали крыльями химеры, рискуя продрать нежную собачью шкурку. Вокруг него валялись катышки испражнений. Майя собрала их без брезгливости. «Потерпи, милый, они скоро приедут». Фигаро приподнял голову и, ныряя носом, принялся прокладывать дорогу к ласковой хозяйской ладошке.

Грузная высокая женщина ветеринар в сопровождении подруги ростом поменьше прибыла обследовать больного и отобедать. Высокая, владелица питомника ливреток и арбитр на собачьи смотрах и конкурсах красоты, была одета в светло-песочного цвета тренировочный костюм. Вся объемная и круглая, как критский расширенный книзу кувшин светлой глины с узким длинным горлом. На спине у нее черным по песочному был оттиснут изящный силуэт ливретки: хвост закорючкой адреса электронной почты, спинка колесом, длинные ноги и маленькая головка — птичьи. Вторая гостья критским изыском отмечена не была. Гончар выкрутил ее равнобедренные формы из грубой глины и горлышко отсек низко у самого туловища. Ноги в мужских штиблетах она ставила по-чаплински и в руке как веник головой вниз держала яркий букет.

Ветеринар и Майя уходят к больному псу.

В духовке с прозрачной дверцей, вращаясь, поджаривалась баранья нога — великолепный кусок незамутненного жиром мяса с костью, нашпигованный крупными чесночинами. На столе стояла глубокая фаянсовая миска зеленого салата, заправленного оливковым маслом и лимоном. Круглый яблочный tarte разделен на четыре сегмента-куска по числу присутствующих. В центре стола — несколько бутылок бордо. Гостья откупорила одну из них.

— Рекомендую Вам бордо двухтысячного года, тогда было достаточно солнца и не слишком много дождей. Моя Эвелин — красавица, правда? Она не только удивительно хороша собой, но и одарена деловыми качествами, Вы, я полагаю, знаете, что она держит собачий питомник. Своих собак Майя приобрела у нее. Нет, Вы ошибаетесь, дорогая, дело не прибыльное. Почему? «Всех аристократов мы повесим! Всех аристократов — на фанарь!» Эдит Пиаф, небось, любите? Ну вот. Ливретка была некогда любимой породой французского двора, но потом произошла Великая буржуазная революция и все такое… Моя Эвелин, она — знаток и арбитр, и когда ее приглашают судить, я ее сопровождаю как секретарша, чтобы помочь ей и быть с ней.

Иногда с ней едет старшая дочь. У нее трое детей. Нет, когда мы познакомились, она была уже разведена. Бросила мужа из-за меня?! Как Вам такое могло прийти в голову? Я бы не допустила распада семьи. Вы, что, скульптор как Майя? Художники, я знаю, не отличаются особой моралью.

Мы с Эвелин не любим искусство. Вам интересно знать, чем я занимаюсь? У меня была сеть ресторанов в долине Луары. Ну почему обязательно французская кухня? Нет, итальянская. Какой там доход? Зарабатывай — плати, зарабатывай —

плати официанткам, поставщикам, поварам, судомойкам. Всю жизнь — нет, я никогда не была замужем — плати, и чем больше зарабатываешь, тем больше платишь. Налоги, во Франции огромные налоги. В Израиле тоже? Не знала. Но теперь я все закрыла и вышла на пенсию. С меня хватит.

— Вам, конечно, пришлось заплатить компенсации уволенным работникам?

— Все заплачено.

— Продать или сдать помещения и оборудование?

— Все сдано.

— Так, значит, отдых?

— Какой там отдых? Ведь не сидеть же, сложа руки? Нам с Эвелин надо много средств, сейчас все дорого, а мы не любим себе ни в чем отказывать. Я открыла несколько ресторанов. Ну почему обязательно французская кухня? Нет, итальянская: твердые сыры, ривиоли, фетучини. Не искать же новых поставщиков в самом деле.

— Получается, все — как прежде.

— Как Вы можете так говорить?! Теперь я не одна, у меня есть Эвелин. Я нашла свое счастье. Майе желаю того же. Она, кажется, снова влюблена. Надеюсь, на этот раз — в порядочную женщину.

Моя собеседница закуривала сигарету за сигаретой, заходилась кашлем, захлебывалась хохотом, запивала хохот вином, зевала в голос, потягивалась и проделывала поднятыми на уровень плеч руками движения, очень напоминавшие утреннюю школьную зарядку.

Аромат баранины смешивался с паром из кастрюли-котла, на плите варились индюшачьи окорочки без чеснока и специй. Это — для собак. Собак в доме-мастерской было много: живых и лепленных в глине, отлитых в бронзе, терракотовых, законченных и в процессе работы, восковых в стадии доработки и подготовки к литью. Всамделищные ливретки повизгивали в ожидании кормежки, залезали к нам на колени, дрожали в своих тонких замшевых шкурках, суетливо перекомпановывались в тряпичных лукошках, обычно по три в каждом лукошке, но сейчас одно место оставалось свободным — не хватало Фигаро. Собаки-скульптуры тоже не оставались равнодушными к предстоящей кормежке, они жадно косили в сторону бурлящего варева.

Майя забегает на минутку, чтобы притушить огонь на плите, включить для нас видео и бросить на ходу:

— Посмотрите пока фламенко. Анхела, она с возрастом только лучше. Мы не можем оставить сейчас Фигаро одного.

На экране появляется стайка мелких нетерпеливых самцов и теснит ее, величавую и равнодушную. Она подпускает их совсем близко и отбрасывает назад весь косяк одним движением, небрежным и прекрасным движением Анхелы Моралес — атака отбита. Тогда выходит вперед самый маленький, остальные остаются на месте. Они сердятся на дощатый пол сцены и колотят его каблуками. Маленький показывает ей, как он будет любить и ласкать ее. Он так старается, что зеленая расстегнутая на груди шелковая его рубаха чернеет от пота. Но напрасно — снова уже знакомый жест ребром ладони от себя и вверх, жест несогласия. Камера забывает о них и выхватывает из глубины сцены по-крестьянски тяжеловесного грубоватого мужчину. Он аккомпанирует танцорам на гитаре и поет. Его песня, почти речитатив, вся — из хриплых выкриков отчаяния. Он одет так же, как и танцоры, и видно, как неудобно ему в тесных сценических туфлях, костяшки пальцев ног выпирают. Брюки подпоясаны широким красным кушаком, несколько раз туго обмотанным вокруг живота, который стесняет и без того затрудненное дыхание. Гитарист неуклюж и безыскусен — так безыскусны бывают только большие артисты. Это Хорхе — муж Анхелы.

Она на весь экран: натруженные ноги, широкие в икрах и тонкие в щиколотках, спина, раздавшаяся и захватившая низ шеи, очень важной для танцовщицы фламенко части тела. Волосы стянуты вверх туго до боли, так, что затылок побелел. Танец давно возобладал над танцовщицей как живое существо и проделывает с ней, покорной, все, что хочет: тащит ее, крутит, швыряет. Сейчас Анхела дразнит стаю. Что ей этот молодняк? Она — в безопасности своего возраста, когда рискованная и чреватая для женщины многими бедами игра уже позади. Голова испанки наклонена бодливо — лбом чуть вперед, брови суровы и сходятся к переносице, кисти рук, она держит их далеко перед грудью, играют кастаньетами, стан прям и напряжен.

Это та самая танцовщица, в которую была жестоко влюблена Изабелла. Девушка даже пыталась покончить с собой, не встретив взаимности. Влюбленная ученица — эка невидаль! Анхела Моралес удивилась бы, наверное, не окажись при ней положенной по рангу свиты влюбленных девиц. Когда Изабелла, измучившись, смогла выговорить: «Я люблю Вас», та ответила утвердительно: «Конечно», и, услышав о попытке самоубийства, якобы, из-за любви к ней, с трудом вспомнила, о ком речь.

Изабелла была единственным и обожаемым ребенком, и родители тяжело переживали вместе с ней эту историю. Вторая и счастливая любовь дочери…