Расплата
Шрифт:
Он смотрел не отрываясь в ее сверкающие в полутьме глаза, потом притянул ее к себе, толстыми пальцами взъерошил белокурые волосы и покачал ее головку в своих лапах.
— Добиться настоящего успеха? Стать президентом? Ты это имеешь в виду? — Он рассмеялся. — Ты ничего не поняла. Это я оставлю Вадону. У него получится, он будет там на своем месте. — Де Медем довольно хихикнул. — Ему придется по вкусу вся эта бутафория — официальные приемы, банкеты, визиты за границу, рукоплескания толпы. Он тщеславен и жить не может без этой чепухи. — Внезапно он резко отпустил ее голову, нескрываемая злоба исказила его лицо, голос окреп. Женщина нахмурилась. — Все эти годы я сражался не в пустыне и вовсе не ради парадного мундира. — Он вытер губы тыльной
Билл опрометью мчался, не разбирая дороги, почти не замечая машин, которые шарахались от него, чтобы ненароком не задавить. Единственной его мыслью было убежать как можно дальше от мертвой женщины. Почти у самой реки он наконец остановился и спрятался в тени припаркованного фургона. Он задыхался. Слева нарастал вой сирен. Так оповещают о себе полицейские, спешащие на место преступления. На большой скорости с набережной свернула полицейская машина без опознавательных знаков и пронеслась мимо, он еще глубже вжался в тень. Чья-то рука высунулась из окна машины и шлепнула на крышу магнитную мигалку, в ее стальном свете на мгновение мелькнули смеющиеся, беззаботные лица, которые так не вязались с воем сирены и визгом шин.
Машина исчезла из виду, а Билл, отдышавшись, вышел из тени и направился к стоявшим на углу свободным такси. Он открыл заднюю дверцу машины, влез внутрь и устроился так, чтобы не попасть в поле зрения водителя. Таксист, разбуженный хлопаньем дверцы, с трудом стряхнул с себя дремоту.
— Северный вокзал.
И только когда машина тронулась с места и поехала вдоль Сены на восток, Билл перевел дух, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. В сознании тотчас же возник кровавый образ мертвой женщины. Гоня его прочь, он попытался выстроить все факты и события в логическую цепочку.
Все было довольно просто. Он вернулся домой немного навеселе и на глазах у дюжины свидетелей был втянут в скандал женщиной, которая убедительно разыгрывала роль отвергнутой любовницы. Два часа спустя эта женщина оказалась в его ванной, мертвая и зверски изувеченная. Ее кровь была везде — на его постели, на ее одежде и бижутерии, разбросанных на полу его квартиры. И можно не сомневаться, что орудие убийства — скорее всего его собственный кухонный нож — был спрятан где-то в квартире. Разумеется, его найдут полицейские, вызванные по телефону самим убийцей.
Согласно уголовному кодексу, он должен был не убегать с места преступления, а сам позвонить в полицию, выложить следователю всю правду и ждать торжества правосудия. Все верно. Он должен был также рассказать, что сам удивился, когда обнаружил в своей квартире убитую женщину. Что в вестибюле она набросилась на него с поцелуями по ошибке. Что тот, кто привел ее, изуродовал и убил, а потом скрылся, свалив на него свое преступление, так вот, этот некто действовал по указке министра внутренних дел. А зачем министру все это было нужно? Да просто он, Билл, заподозрил его в том, что он вывел из душевного равновесия его друга!
Билл открыл глаза и улыбнулся. Какой абсурд! Вся эта история — сплошная бессмыслица. Ни один адвокат на свете не сможет спасти его. Инстинкт самосохранения указывал ему только на один выход из этого положения — бежать без оглядки.
Машина свернула с набережной и поехала на север. Таксист, до этого жаловавшийся на объезды, уже принялся за правительство и его политику, от которой таксистам одни неудобства. Билл сразу же оборвал его и снова закрыл глаза.
Вся эта история ему самому казалась лишенной смысла. Против Вадона не было никаких улик. Ахмед покончил жизнь самоубийством. Неизвестно, почему он это сделал, но факт остается фактом, здесь и не пахнет преступлением. Репутация у Вадона незапятнанная, и он благополучно выдержал шквал огласки. Билл не видел причины, которая заставила бы министра пойти на такое страшное преступление — убийство женщины. Если бы Вадон не пожелал иметь с ним никаких дел,
отказался принять, был непреклонен, как каменная стена, Биллу пришлось бы отступиться при первом же нажиме на него. А так следует признать, что женщину убили с единственной целью — нейтрализовать Билла.Он открыл глаза и крепко прикусил губу. Он не поддался нажиму только потому, что был другом Ахмеда. Вадону, возможно, было известно, что Ахмед в последние дни постоянно звонил Биллу. Если же телефон прослушивали только после самоубийства, Вадон, разумеется, не знал содержания этих звонков. Билл тяжело вздохнул. Убийство женщины было делом рук насмерть перепуганного человека. Любой на месте Вадона испугался бы, услышав то, что ему, возможно, сообщили по телефону.
И снова он вдруг ясно увидел юного Ахмеда, с ножом в руке разгоняющего головорезов. За все годы с тех пор ничто, даже гипертрофированная страсть к славе, не ослабило его отвагу, не умерило его готовности лицом к лицу встречать опасность. Искать в самоубийстве выход из сложной жизненной ситуации — это было не в характере Ахмеда. А что если у него не было другого выбора?
Ахмед был кабилом, человеком из таинственного, гордого племени, жившего в отдаленном горном районе Алжира. Несмотря на свой парижский лоск, он неуклонно придерживался мстительного, неумолимого кодекса обычаев своего народа, которые рассматривали смерть не как одну из альтернатив, а как простую необходимость, единственно возможное искупление. Если бы Ахмед почувствовал, что какими-то своими поступками позорит семью, вот тогда у него действительно не было бы иного выхода.
Совсем недавно на первых страницах всех газет описывался леденящий душу случай. Молодая кабилка, студентка Гренобльского университета, забеременела от своего друга-француза. Непростительное преступление согласно племенному кодексу чести. После семейного совета в одной из затерянных в горах деревушек в Гренобль приехали двое ее братьев и забили девушку насмерть дубинками. Били по животу, чтобы быть уверенными, что младенец, пятно на их семейной чести, не выживет. Когда их арестовали, они и не подумали отпираться, наоборот, терпеливо растолковывали свою позицию обалдевшим французским полицейским — в полной уверенности, что их отпустят, как только поймут, что иначе они поступить не могли.
Чем больше он размышлял об этом, тем сильнее крепла уверенность, что только стыд мог побудить его друга покончить с собой, а мучившая его тайна была и тайной Вадона. Сначала она толкнула Ахмеда на самоубийство, а теперь и Вадона на убийство.
Погруженный в эти мысли, он расплатился с таксистом и поспешил в здание вокзала. Разгоралась заря, и в первых лучах солнца меркли огни всевозможных забегаловок, баров и пивнушек.
Билл немного выждал, рассматривая хорошо освещенную толпу.
В половине пятого утра Северный вокзал был не слишком подходящим местом для первого знакомства с человечеством. В углах на картоне спали клошары, крепко прижав к груди бутылки с остатками вина, которое они берегли на завтрак. Молодые лохматые туристы сидели, прислонившись к стене и укрывшись грязными спальными мешками, по кругу ходили пластмассовая бутылка с дешевым вином и черствые бутерброды с жирным сыром. Неоспоримое доказательство, что при желании можно объездить всю Европу, тратя всего лишь по десять долларов в день. Билл быстро прошел мимо них и стал в очередь в ночное бюро обмена валюты.
Очередь продвигалась страшно медленно, навьюченные рюкзаками юнцы перепроверяли вычисления менялы и до хрипоты спорили с ним из-за грошовых обсчетов. Билл двигался осторожно, чувствуя себя неловко в чистом костюме и дорогих туфлях среди толпы загорелых людей в грязных теннисках. От нечего делать он разглядывал немногочисленное население зала ожидания, старательно отводил глаза от полицейских, которые медленно прохаживались, обмениваясь неприязненными взглядами с оборванными бродягами и вившимися вокруг них, выклянчивая сигареты, грязными девицами с тусклыми глазами. Вот, наконец, и окошко менялы. Билл опустошил бумажник, протянул в окошко пачку стодолларовых купюр и попросил обменять их на франки, и помельче. Кассир пересчитывал деньги, а Билл в это время подписал оставшиеся дорожные чеки и подал их в окошко. Под благоговейными взорами заглядывавших из-за плеча юнцов он взял деньги, рассовал их по внутренним карманам и отошел от стойки.