Расплата
Шрифт:
Вольно или невольно, но Лантье втянул Билла в какую-то свою игру. Встретившись все-таки с Биллом, уделив ему свое время, он был, несомненно, искренним, хотя видел его в первый раз в жизни. И все же во всем этом не было и намека на желание облегчить последние дни Сиди Бея. Все было рассчитано для какой-то собственной цели.
Чем больше Билл размышлял, тем больше убеждался в том, что правильно повел себя с Лантье. А полицейский, несмотря на собственные серьезные предупреждения, очень хотел растормошить Билла, выведать у него нечто, проясняющее дело, чтобы перевести его в разряд уголовных. И уж тогда никакой Вадон не смог бы с ним справиться. Лантье был убежден, что это не просто самоубийство, а кое-что гораздо более серьезное, но сейчас он был бессилен. Речь шла вовсе
По какой-то одному ему известной причине Лантье жаждал погубить Вадона. А это, подумал Билл, потрогав ушибленное место на голове, делает его моим верным союзником.
Он покончил с кофе и, щелкнув пальцами, подозвал официанта со счетом. Самым интригующим моментом в его разговоре с Лантье было предположение полицейского, будто Ахмеда кто-то преследовал. Билл перечитал все парижские газеты, в которых упоминалось о самоубийстве, но ни в одной из них не сообщалось, что за Ахмедом гнались. Если б это было так, а Лантье не сомневался в этом, то странно, что ни один журналист не ухватился за эту деталь. Вадон лишний раз продемонстрировал, как легко он может спрятать все, что не подлежит огласке. Если Ахмеда действительно преследовали, это лишь подтолкнуло бы его к самоубийству, а для Вадона это обстоятельство каким-то образом представляло угрозу… Билл задолжал по двум счетам: Сиди Бею и Ахмеду, и его долг — выяснить, как все произошло. Он снова коснулся рукой головы. Успокаивающее действие сна прошло, пульсирующая головная боль проникала глубоко в мозг. И за себя он тоже должен посчитаться с министром.
— Дом Бенгана.
Билл плотно прикрыл дверь телефонной кабинки в вестибюле ресторана, чтобы хоть как-то заглушить взрывы оглушительного хохота, доносившегося из угла, где компания подвыпивших бизнесменов уже целый час ожидала свободного столика. Он отчетливо выговаривал каждое слово, стараясь не кричать.
— Господина Бургоса, пожалуйста. Моя фамилия Дюваль. Уильям Дюваль.
Мишель Бургос вот уже лет десять или двенадцать был партнером Ахмеда. Бухгалтер по образованию, он исполнял обязанности коммерческого директора империи Бенгана и примирял творческие порывы Ахмеда с реальностью, обеспечивая максимальные прибыли. Билл множество раз встречался с ним, обычно на приемах у Ахмеда. Однажды, когда Бургос прилетел в Нью-Йорк похлопотать о скидках на готовую одежду, Биллу даже удалось продать ему одну из картин, каким-то чудом усыпив чутье тонкого знатока и любителя фламандской живописи восемнадцатого века. Он находил Бургоса учтивым и выдержанным, его скромность отлично гармонировала с коммерческим талантом. Всякий раз, когда Ахмед возносился в заоблачные выси на крыльях творческого воображения, практичный Бургос осторожно возвращал его на грешную землю, отлично дополняя артистичность Ахмеда. С годами в душе Билла зародилась и окрепла неосознанная симпатия к этому человеку. Как и он сам, Бургос работал в той очень хрупкой сфере, где искусство встречается с деньгами.
— Господин Дюваль? — Высокий, несколько тонкий голос звучал с несвойственной Бургосу взволнованностью. — Чем могу служить?
— Уделите мне несколько минут вашего времени, если можно. Я хотел бы приехать к вам и поговорить.
— А, так вы в Париже? — понизил голос Бургос. — Ну конечно. Я полагаю, вы приехали на похороны?
— Точно. Возможно, мы даже виделись там с вами.
— О, я не смог, совершенно не смог. Из-за этой его ужасной сестры и ее противных… друзей. Мне все это крайне неприятно.
— Отлично понимаю вас. Я сейчас в «Серебряной Колонне» и, скажем, минут через двадцать смог бы подъехать к вам.
— О! — Свистящий голос зазвучал чуть громче. — Но дела в ужасном беспорядке, Ахмеда нет, и все свалилось на мою шею. Здесь…
— Господин Бургос, — мягко сказал Билл, — я понимаю,
сейчас всем нам очень тяжело, но мне нужно только поговорить с вами, а бухгалтерские дела меня абсолютно не интересуют. Итак, я ловлю такси?— Ловите, если вы в самом деле…
— Благодарю вас. Встретимся через несколько минут. — Билл повесил трубку и распахнул дверь, но после недолгого раздумья вернулся в кабинку, вынул из кармана тоненькую записную книжку, полистал ее и набрал номер.
— Будьте добры, соедините меня с Кристианом Вадоном.
— Мне кажется, господина Вадона нет в кабинете. Могу ли я узнать, кто звонит? — Голос ухитрялся звучать сердечно и в то же время бесстрастно.
— Моя фамилия Дюваль. Уильям Дюваль. Он знает меня.
— Минуточку.
Через несколько секунд в трубке послышались щелкающие звуки — на другом конце провода переключали телефоны.
— Господин Дюваль? — спросил другой женский голос, холодный, почти враждебный. — Я секретарь господина Вадона. Что вам угодно?
— Соедините меня с боссом, — с бодрой самоуверенностью ответил Билл.
— Сожалею, но министр сегодня еще не приходил. — В голосе прибавилось льда.
— Нет? Ну, это не имеет значения. Я уверен, что вы любезно передадите ему мое сообщение.
— Разумеется. — В голосе женщины слышался теперь тщательно скрываемый ужас. Билл улыбнулся.
— Передайте Вадону, что звонил Билл Дюваль. Его затея не удалась, я все еще в городе. И не позволю его наемникам выкурить меня отсюда. Я намерен снова поговорить с ним. — Билл повесил трубку и вышел из ресторана.
После влажной уличной жары прохладный кондиционированный воздух заставил Билла поежиться. Он шел по толстому бежевому ковру к столу, за которым сидела изящная стройная женщина, некогда любимая манекенщица Ахмеда, а сейчас — секретарша и продавщица в одном лице. Она узнала Билла и улыбнулась.
— Доброе утро, Дельфина. Господин Бургос ждет меня.
— У него клиент, — кивнула она в сторону скрытой портьерой двери в дальнем конце приемной. — Он просил вас подождать его в мастерской. Хотя там, боюсь, ужасный беспорядок.
Билл пожал плечами и рассмеялся. В мастерской Ахмеда всегда царил невообразимый хаос, неистощимая тема их шуток уже двадцать лет. И тем не менее он застыл как вкопанный в дверях, увидев комнату: все в ней было перевернуто вверх дном. Рабочие столы закройщиков, огромный дубовый стол компаньона — все завалено тканями, образцами моделей, эскизами, недошитой одеждой. Развернутые рулоны тканей, сброшенные с полок, толстым слоем покрывали пол.
Он обернулся, посмотрел на стоявшую чуть позади Дельфину и только сейчас заметил тщательно скрытые макияжем мешки под ее глазами.
— Неужели это Ахмед все так оставил? — тихо, недоверчиво спросил Билл.
Она кивнула, голова ее качнулась как-то слишком тяжело и в то же время быстро, словно горе слегка разбалансировало ее.
— Ужасно, правда? Знаете, мы предполагали, ну, вы знаете, в связи с тем, что случилось, если он ушел, ну… — Голос ее прервался, она неуверенно поднесла руку к виску, на глаза навернулись слезы.
— Сошел с ума? — устало улыбнулся Билл. — Может быть. У вас здесь есть кофе?
Шмыгнув носом, она повернулась и плавной походкой направилась по девственно чистому ковру в демонстрационный зал. Печаль нисколько не испортила кошачьего совершенства ее движений.
Билл вошел в мастерскую. Стены ее были украшены фотографиями в рамках, но гордостью этой своеобразной экспозиции была первая страница обложки журнала «Тайм». Какое-то мгновение Билл с улыбкой легкого сожаления разглядывал ее. Фотография эта была сделана полтора года назад. Ахмеду было тогда сорок четыре года, но улыбавшееся с обложки красивое узкое лицо выглядело на десять лет моложе. И глядя на это обрамленное черными блестящими волосами лицо, Билл провел рукой по своим, тронутым сединой волосам. Когда-то он в шутку обвинил друга в страшном грехе — подкрашивании волос. Ахмед рассмеялся, но с таким жаром отверг подозрение, что Билл больше никогда не шутил на подобные темы. И он еще шире улыбнулся, вспомнив это маленькое тщеславие.