Чтение онлайн

— Да, охотники скоро уйдут в тундру, — вынул трубку Маклярен. — Будут запасаться. А вы?

— Не спрашивайте, — Бирич безнадежно махнул рукой. — Товаров-то я в этом году не получил. Одни остатки.

— Сколько я знаю, у вас еще достаточно товаров. — Маклярен затянулся.

— Крохи, крохи, — вздохнул Бирич. — Пропадает год.

Маклярен ничего не ответил. Он подошел к чукчам, которые раскрыли ящик, и, надорвав упаковку, осмотрел плитку тая.

— Гуд. — И стал перекладывать чай на полку, а рабочие принялись за новый ящик.

Маклярен работал спокойно. Был он отлично выбрит, и, видимо, дело

доставляло ему удовольствие.

— Что вы скажете о понижении стоимости доллара?

Маклярен ответил не сразу. Руки у него были заняты плитками чая, а в зубах — трубка. Уложив чай и убедившись, что выложенная из него пирамидка выглядит выигрышно, он подошел к прилавку.

— Это незаконно. Ценность доллара нельзя изменить. Ее может изменить только правительство Штатов.

— Так как же вы будете торговать? — Бирича удивило спокойствие, с каким Маклярен отнесся к решению ревкома: или американец не понимает, что ревком — власть, которой надо подчиняться.

— Как торговал, так и буду. — Маклярен сделал несколько затяжек. — Я могу изменить цены только по разрешению Свенсона.

— Вы рискуете попасть в неприятное положение, — предостерег Бирич.

— Я американский гражданин, — ответил Маклярен. — Ревком — власть для вас, для меня — нет.

— Ну что же, желаю успеха, — распрощался Бирич.

— Би хэпи [1] , — пожелал Маклярен.

Он высился за прилавком меховой горой. Капюшон кухлянки откинут. Черные волосы, гладко зачесанные назад, лежали аккуратным поблескивающим футляром.

Маклярен смотрел на закрывшуюся за Биричем дверь и с насмешкой и удивлением думал: странные эти русские. Не могут жить спокойно и делать хорошо свое дело. Все время меняют свою власть, охотно подчиняются каждой новой, чтобы вскоре ее сместить. Себе, в убыток все это делают. Даже о запасах не позаботились. Нет, не деловые они люди. Прав Свенсон, что Чукотка должна стать американской. Тогда тут будет так же, как в Штатах. Маклярен выбил погасшую трубку и вернулся к работе. О решении ревкома, о словах Бирича он не стал и думать.

Павел Георгиевич от Маклярена направился домой, хотя его и тянуло заглянуть в склады сообщников. Идти было трудно. Нога увязали в сугробах, и Бирич быстро устал. Лицо мерзло, а по шее бежали ручейки. Сказывалась бессонная ночь. Выбравшись из большого сугроба, он остановился передохнуть и тут понял, что недоволен американцем. Да, запасы товаров у, Маклярена смягчат удар по ревкому.

Павел Георгиевич потоптался в раздумье на месте И хотел было идти дальше, как услышал обрывки песен, крики и разудалый разлив гармошки. «У Толстой Катьки веселье, — догадался Бирич. — Изрядно я в сторону отошел. Так и заблудиться недолго. А весной найдут обглоданный песцами труп». И он свернул на шум.

В кабачке — продолговатой, похожей на сарай комнате с низким потолком, где лампы висели на уровне лица, вначале трудно было что-нибудь разобрать. Табачный дым плотно забил комнату. У Бирича перехватило дыхание. Пиликанье гармошки и песни, пьяные крики — все смешалось в оглушительный

рев. Павел Георгиевич не успел быстро закрыть за собой дверь, и в нее ворвалось белое жало пурга.

На Бирича обрушилась ругань:

— Затворяй дверь, гад!

— Не студи, мать твою…

Кто-то, пошатываясь, бросился к двери и захлопнул ее. Чья-то лохматая голова выплыла из дыма и, дыша в лицо Биричу винным перегаром, икнула и хрипло спросила:

— Деньги принес, Гаврила?

Несколько секунд человек смотрел не мигая.

— Ты, Гаврила?

— Отстань от господина хорошего. — Около Бирича оказалась Толстая Катька. Лицо ее от пота лоснилось. Рукав старой фуфайки, натянутой поверх грязного красного платья, надорван. В ушах кабатчицы покачивались разные серьга. В левом — длинная с подвеской китайской работы, в правом — круглая тлела маленьким рубином.

— Обрадовал, Павел Георгиевич, — затараторила Катька, крепко вцепившись в рукав шубы Бирича. — Посетил нас.

— Гаврила, — снова начал лохматый, но Катька бесцеремонно хватила его толстым кулачищем, и пьяный свалился на стол спиной. Оттуда его швырнули на пол, где он продолжал разговаривать с Гаврилой, Катька увлекла Бирича в дальний конец кабачка и через маленькую дверцу ввела в свою комнату.

— Здесь спокойнее будет.

— Шумно у тебя. Народу много, — сказал Бирич и сел на край широкой постели.

— Шахтеры гуляют. — Катька вывернула фитиль лампы, и в каморке стало светлее.

Она пристально смотрела на Бирича. Когда-то и он пользовался ее благосклонностью. Она всегда с нежностью вспоминала ласкового Бирича. Катька взгрустнула. Старость наступает, и уже не приходится быть разборчивой. Из кабака донесся крик:

— Катька! Катька! Вина-а-а!

Катька устало поднялась.

— Выпьешь что-нибудь?

Он молча кивнул. Из кабака продолжали звать.

— И когда нахлещутся, ироды? Будут в могиле лежать и то водки — потребуют.

Она ушла. Крики поутихли. Бирич спросил себя: ну что мне здесь надо?

Он снова осмотрелся, расстегнул шубу. Вернулась Катька и достала из-под кровати пузатую, с длинным горлышком бутылку.

— Ямайский ром. Налить?

— Нет, не надо. Много у тебя гуляк?

— Как колчаковцев упекли в каталажку, так шахтер и повалил. День и ночь, — Катька вздохнула. — Поспать некогда.

— Гуляет пролетариат, — усмехнулся Бирич. — Хозяева. Эх-ха!

— Скоро выдохнутся, — пообещала Катька. — В карманах-то негусто.

— Ты вот что, — Бирич подумал и решился. — Ты не скупись. Побольше в долг отпускай. Пусть гуляют.

— Шиш я с них потом получу. — Заплывшие глазки Катьки стали злыми. — Кто платить будет?

— Я заплачу, — успокоил Бирич.

— Что так? — Катьку удивила щедрость Бирича. — И не жалко?

— Пусть погуляют, — Бирич поднялся. — Ты об этом молчок. Да и заправку не жалей в водку.

— Знаю уж, — отмахнулась Катька и робко спросила: — Не посидишь еще?

Ее голос дрогнул. Павел Георгиевич понял и покачал головой.

— Нет, Катерина. Стары мы с тобой уже.

— Мной еще не брезгуют. — Катька цинично оглядела себя.

Бирич сделал вид, что не расслышал, и застегнул шубу.

— И еще просьбица. Пойди утречком к Маклярену и… — Бирич говорил долго и убедительно. Наконец он распрощался.