Чтение онлайн

— У вас в стране было то же самое, — мягко произнес он. — Сталин отправлял в лагеря на верную смерть сотни тысяч людей. Ты сама говорила мне как-то, что твой дедушка был в э… ГУЛАГе.

— Почему… почему они выбрали меня?

— Не знаю, — ответил Ахмед. — Я могу только предполагать. Ты — иностранка, плохо знаешь арабский язык и вряд ли с кем-нибудь поделишься, если догадаешься. К тому же родственников или даже просто знакомых у тебя здесь почти нет. А я… Я работаю в оборонной промышленности, так что вообще у них, как это говорится? — «под колпаком».

— Как страшно… страшно, — повторяла она.

Это было ее первое большое

потрясение на иракской земле.

К ней было нельзя: любопытные подруги, просачиваясь в комнату под любыми благовидными предлогами, не оставили бы их в покое. К нему не стоило, если только она не хотела весь вечер вдыхать разносившийся по этажу аромат жареной селедки — фирменного блюда вьетнамских студентов. К тому же подобный визит женщины к одинокому мужчине не остался бы незамеченным и выглядел бы довольно двусмысленно. В ресторан? Но сидеть и беседовать в тесном и душном помещении, силясь перекричать орущую музыку, тоже представлялось ей не самым лучшим вариантом. Во-первых, не было никакой гарантии, что им не придется отстоять длинную очередь жаждущих культурно отдохнуть. Во-вторых, она не знала, насколько накладным для Ахмеда может оказаться это мероприятие. Можно было, конечно, попробовать пробиться и в кафе, но… В конце концов Лена честно призналась себе, что ей просто хочется побыть с ним наедине. И, кажется, она придумала, что делать.

Когда она вышла из общежития ровно в семь вечера, Ахмед, в стильной замшевой куртке и светлых брюках, уже стоял у входа, обстреливаемый любопытными взглядами проходивших мимо студентов, а больше — студенток. Он смущенно переминался с ноги на ногу, и девушка с радостью отметила, что у него начисто отсутствуют повадки записного донжуана, покорителя женских сердец. Впрочем, она заметила это еще в первый вечер.

Как бы подтверждая ее мысли, он немного растерянно посмотрел на нее и проговорил:

— Добрый вечер, Лена. Наверное, инициатива должна исходить от меня, но — я просто не знаю, что вам предложить.

— Ну что ж, тогда пусть она исходит от меня. Пойдем в кино.

— В кино? — он с трудом скрыл разочарование.

— Вот именно. Там нам никто не помешает, — уверенно заявила Лена.

— Как это? Там же будет много э… зрителей.

— Будет. Если фильм французский или американский. А мы выберем что-нибудь попроще, отечественное. Вот тогда мы точно будем сидеть в полупустом зале. Пойдем.

Они пересекли Ленинский проспект, и Лена потащила Ахмеда к «Союзпечати». Киоск уже закрывался, но она упросила продавщицу продать «Кинонеделю Минска», после чего, встав под фонарь, принялась изучать программу фильмов.

— Ну вот. Едем в «Центральный».

— Э… центральный — что?

— Ну, так называется кинотеатр. «Центральный».

— А что там?

— Нам необыкновенно повезло, Ахмед! — воскликнула девушка. — Там идет как раз то, что нам надо!

— Что именно?

— А тебе какая разница? Главное, что картина нам прекрасно подойдет. У нас говорят: есть фильмы хорошие, и есть фильмы киностудии Довженко.

Он не понял шутки.

— Довженко? Что такое «довженко»!

— Потом объясню. Пошли на троллейбус. Сеанс в половине восьмого, так что надо спешить!

На журнал все равно опоздали. Они купили билеты на один из последних рядов и еще пять минут стояли

в холле, ожидая, когда хроника окончится и их пустят в зал. Ее расчет оказался правильным только наполовину: зрителей действительно было всего человек тридцать, но все они тоже расселись подальше от экрана. В основном это были парочки молодых людей. «Не одна я такая умная, — весело подумала девушка. — Что ж, сядем впереди».

Они сели на третий ряд. Свет погас. Фильм носил прямо-таки приторное название «Только каплю души», он действительно был произведен на киностудии Довженко и рассказывал о хорошем, но одиноком человеке, изо всех сил творившем добро, которого окружающие его черствые и равнодушные люди в упор не замечали. Лишь после смерти героя все поняли, кого они потеряли, и испытали раскаяние, увы, запоздалое. Идея картины, может, и была глубокой, но ее воплощение вызывало непреодолимую скуку. И не у них одних. Очень скоро с задних рядов, несмотря на трагизм экранных ситуаций, начал раздаваться шепот и приглушенный смех.

— А ты часто ходишь в кино в Ираке? — спросила Лена.

— Не очень. Так, иногда, с друзьями…

— С какими? С девушками? — шутливо уточнила она.

Ахмед не принял игривого тона. Некоторое время он молчал.

— У меня… была девушка, — медленно ответил он. — Она погибла в автомобильной катастрофе.

— Прости, — Лена легко коснулась его руки.

— Ничего. Это было давно. Мы долго встречались, хотели пожениться, но… С тех пор у меня никого не было. Другой такой я не встретил.

— Она была красивая?

— Она была красивая… как ты, — Ахмед поднес ее пальцы к губам.

Ей никогда еще не целовали руку. В старших классах парни поскорее норовили обнять, приложиться губами, наиболее бесцеремонные — облапать. В институте поклонники действовали более утонченно, вначале приглашая в ресторан, затем на квартиру или в комнату общаги «продолжить вечер». Это, несомненно, было проявлением влечения, в его физическом смысле, и как женщине ей это отчасти льстило, но… хотелось еще чего-то. И только сейчас, в темном зале на скучном сеансе, она неожиданно смогла подобрать точное определение того, чего именно ей всегда не хватало со стороны сильного пола. Нежности. Настоящей, не показной. Потому что это был не дежурный жест вежливости со стороны Ахмеда. Это была нежность.

С этой минуты ее жизнь изменилась.

16 июля Саддам Хусейн принял всю полноту власти в стране, а на следующий день впервые выступил в качестве президента Ирака и председателя Революционного командного совета. Лена и Ахмед сидели перед телевизором.

Прошел ровно год со времени тех страшных событий — расстрела солдат и офицеров, обвиненных в подрывной коммунистической деятельности в армии, косвенным участником которых невольно стала и Лена.

— …переход власти от одного лидера к другому таким естественным, нравственным и конституционным образом, как это случилось в нашей стране, в нашей партии, является уникальным как в древней, так и в современной истории, — вещал с трибуны Саддам Хусейн, одетый в строгий темный костюм и белую рубашку с галстуком. — Он уникален, но не удивителен, потому что проистекает из безупречности нашей арабской нации, из величия ислама и из принципов арабской социалистической партии Баас…

— Все ясно, — вполголоса произнес Ахмед.