Пророк
Шрифт:
Хотя люди, собиравшие информацию, изо всех сил старались сохранять профессионализм - то есть оставаться объективными, - сбор информации все равно оставался делом чисто человеческим. Репортеры, продюсеры и даже зрители воспринимали события по-разному и по-разному оценивали степень важности тех или иных новостей - и одного этого уже было достаточно, чтобы искажать реальность, пусть и непреднамеренно.
Но даже если исключить субъективный фактор, процесс сбора информации все равно предполагал сочетание чисто журналистского и чисто коммерческого подхода: что интересно людям? что интересно и что беспокоит нас, журналистов? И (об этом никто не говорил открыто) какой материал наиболее выгоден для отдела новостей с точки зрения рейтинга передачи и дохода от рекламы? Это был сложный мир.
Ага.
Весь этот материал поступил из информационного бюро и был принят на совещании, проходившем в девять часов утра у стола Эрики, где Бен Оливер, директор программы, Тина Льюис, исполнительный директор, и режиссеры выпусков, выходивших в двенадцать, в пять тридцать и семь часов, вместе с репортерами и сценаристами решали, какие новости получат освещение сегодня. После совещания репортеры, выполнГя руководящие указания Эрики, разъезжались на служебных машинах со своими операторами и добывали видеоматериал и относящуюся к делу информацию, чтобы получить возможность смонтировать сюжеты и представить свой взгляд на происшествие. Сценаристы оставались в отделе и получали информацию по телефону, телетайпу, из газет, от дежурных полицейских и из любых других достоверных источников, а потом писали тексты к отдельным видео сюжетам - или просто тексты сообщений, идущие без всякого видео сюжета.
Потом весь материал снова просматривался - на сей раз режиссером выпуска, который размещал сообщения в угодном ему (или ей) порядке в пределах получасового отрезка времени, каковой в действительности ограничивался двадцатью двумя минутами чистого времени информационной передачи плюс восемь минут на рекламу.
Наконец, все тексты проходили редакторскую правку у телеведущих, которые должны были читать их, - именно этим Джон и занимался в данный момент.
Так, здесь было сообщение о сопернике губернатора Бобе Уилсоне, который выступил с речью на митинге, открывавшем его избирательную кампанию. После происшествия, имевшего место на прошлой неделе (Джон надеялся, что все о нем забудут), общественность, несомненно, с большим интересом ждала ответа Уилсона.
А вот отвратительный сюжет из уголовной хроники о кресте, сожженном на поляне в Вударде. Расизм всегда остается злободневной темой и неизменно вызывает интерес.
Ох-охо. Сюжет о гомосексуалистах и СПИДе. Эти темы непросто злободневны, вдобавок их трудно освещать, поскольку они прямо затрагивают вопросы политики и нравственности и вызывают перекрестный огонь. Этот материал следовал за репортажем о демонстрации гомосексуалистов, происходившей в воскресенье во время католической мессы. Ага, вот, наверное, куда отправилась сегодня Лесли Олбрайт: собирать материал для этого сюжета. Во время выпуска в пять тридцать она выступит из отдела новостей с несколькими словами, предваряющими и заключающими ее сюжет. Джон прочитал список вопросов, которые он должен будет задать Лесли. Хм-м-м. "Лесли, следует ли нам ожидать новых демонстраций такого рода?"Джон усмехнулся. Он уже знал ответ на этот вопрос, но мысленно отметил: "Джон, не забывай, тебе неизвестны ответы на вопросы, предусмотренные сценарием".
Вот сообщение о крушении одного из пассажирских паромов, курсирующих через залив; оно будет интересным для пассажиров, плававших на этом пароме. Извержение вулкана, до сих пор продолжающееся на Филиппинах, крупное событие, которое освещают все телекомпании и газеты, - поэтому, само собой, Шестой канал тоже не обойдет его вниманием. Но вот этот сюжет о леди, нашедшей тарантула в грозди бананов и возбудившей судебный процесс против сети супермаркетов, идет в выпуске, по всей видимости, в качестве вставки или, возможно, просто как сюжет, любопытный для обывателя. Безусловно, пока никакое нашествие тарантулов округе не угрожает.
Если
говорить о вставках, то в сценарии было еще несколько сообщений такого рода: новые формы для девушек из Корпуса ирландских барабанщиц и горнисток (а также попутные сведения о том, можешь ты или нет вступить в него, если ты не ирландка, или не девушка, или не хочешь носить юбку) и соревнование по поеданию устриц! Эти два сюжета можно будет выбросить, если возникнет дефицит времени.Джон продолжал просматривать сценарий, нажимая на клавишу "page down". Большую часть дня он проведет за корректурной правкой и отделкой текста, как и его напарница, Эли Даунс. В основном тексты сообщений были уже распределены между ними и помечены буквами "Д" или "Э", но оба диктора читали и правили весь сценарий, на случай если один из них что-нибудь пропустит, - а также, чтобы убедиться, что все сообщения вполне осмысленны, понятны и легко поддаются прочтению вслух. Порой при чтении сценария язык завязывался узлом, поэтому текст приходилось изменять.
В любом случае это было здорово. Шли обычные трудовые будни, и Джон с радостью окунулся в работу, ушел в нее с головой. Теперь он мог просто постараться вернуться в нормальное состояние.
Нормальное. Почему-то это слово заставило Джона подумать о Карле. О черт... Карл... Он разговаривал с ним утром по телефону и обо всем договорился, но еще не поставил в известность регистрационное бюро. Джон потянулся к телефону...
Он резко оглянулся назад, едва успев взять трубку. В другом конце зала раздался истошный крик. Кричала женщина. Произошел несчастный случай. Что-то ужасное.
Джон вскочил и бросился на крик, лавируя между столами.
Теперь он мог слышать слова:
– Я не сделала ничего плохого... Я не сделала ничего плохого! Оставьте меня в покое!
Репортеры, сценаристы, режиссеры продолжали разговаривать по телефону, работать с компьютерами, даже беседовать друг с другом. Ну и ну, да что такое с ними творится? Им совершенно наплевать! Они даже не повернули головы!
– Что случилось?
– спросил Джон Хэла Розена, телесиноптика.
Хэл, худощавый добродушный парень, сидел за своим столом, перелистывая копию метеосводки и рассматривая сделанные со спутника фотографии, увеличенные на мониторе. Едва взглянув на лицо Джона, он вскочил на ноги, встревоженный:
– Что?
Джон снова услышал женский голос:
– Отойдите от меня! Пожалуйста! Я не сделала ничего плохого!
Голос доносился из офиса Тины Льюис.
– Тина!
– Джон бросился в офис, Хэл следовал за ним попятам.
Тина сидела лицом к стене, держа в руке сценарий. При их появлении появлении отнюдь не тихом - она резко повернулась в крутящемся кресле, испуганная и раздраженная.
– В чем, собственно...
– С вами все в порядке?
– взволнованно выдохнул Джон. Тина нарочито медленно положила сценарий на стол и осведомилась:
– Ты вообще стучишься когда-нибудь? Не помню, чтобы я приглашала вас сюда.
– С ней все в порядке, - сказал Хэл, не зная, куда спрятать глаза.
– Я слышал ваш крик, - сказал Джон. Тина сердито уставилась на него - и даже рот открыла от изумления.
– Крик?
Она смотрела на Джона своим обычным гневным взглядом. Но потом произошло некое жуткое превращение, и написанный на ее лице гнев медленно сменился выражением муки, Тина запрокинула голову назад, из глаз ее хлынули слезы, рот искривился в стоне невыразимой боли - и из него вырвался крик: "Оставьте меня в покое! Я имею право! Это было мое законное право!"
Джон оцепенел. Он не сводил взгляда с Тины.
– Вы... вы уверены, что с вами все в порядке?
– Баррет, - осведомился другой голос, - тебе что-нибудь нужно?
Это был голос Тины Льюис. Он раздавался из этого искаженного страданием рта.
Джон поморгал. Он посмотрел на пол. Потом снова посмотрел на Тину Льюис.
Она ломала пальцы и мотала головой от боли.
– Баррет?
– Голос опять не увязывался с лицом. Он звучал встревоженно, недоуменно.
Теперь Джон увидел, как Тина поднимается с места, - она уже не плачет, не кричит, просто слегка обеспокоена, изумлена и смотрит на него так, словно он... словно он...