Пристрелочник
Шрифт:
Вот я забрал треть каравана. И спрашиваю о подарках. Если сказать «нет» — что будет? «Чёрный ужас» скажет:
— Ай-яй-яй! Не уважаешь моего вали.
И начнёт рубить налево и направо?
— Боюсь, эмир будет недоволен твоими… действиями, вали Иван. Боюсь, русским купцам будет теперь… тяжело торговать в Булгаре и Саксине.
— Не бойся, Муса. Умным русским купцам не будет тяжело. Потому что они не пойдут в Булгар. А дураки мне не интересны.
— Э… Почему? Почему не пойдут?
— Потому что они пойдут сюда, на Стрелку. Так же, как и ваши. Другого пути нет. Умные купцы будут торговать здесь. А глупые…
Я, улыбаясь, смотрю на Мусу. А его — трясёт. Трясёт от раздражения, от усталости, от моей наглости, от необходимости идти к кучке уцелевших купцов и корабельщиков, уговаривать их отдать… подарки. От чистого сердца!
— Вряд ли мы сможем собрать много. Весь шёлк купцы распродали на Руси…
— А вы постарайтесь. Например, мне понравились шёлковые рубахи и халаты. Они есть на многих купцах.
Караван-баши идёт к фрахто-владельцам. А я оглядываю берег. Преступников уже увели. Выброшенное на песок или найденное оружие — убрали. Естественно, никто не собирается его возвращать бывшим владельцам. Я, по крайней мере — точно. А купцы — не вспоминают.
«Что с воза упало — то пропало» — русская народная товарно-транспортная мудрость.
Конфискованные учаны оттягивают ниже, к нашей пристани. Перегружают два последних: там из групп владельцев под раздачу попали не все. Невиновные тащат свой товар на остающиеся в караване кораблики. Там же размещаются и рядовые члены экипажей со своим скарбом. Кое-кто пытается под шумок прихватить тючок-другой из имущества «задержанных и списанных». Николай эти фокусы просекает чётко. Но, блин, горячится. Как бы ему по кумполу… А, вот и мои гридни подошли. Спорщик оглянулся и понял… «Сле-е-едующий придурок»…
Купцы мечтали поскорее убраться. Все шёлковые вещи: пояса, платки, рубахи, халаты… были собраны быстро и принесены мне «с наилучшими пожеланиями и искренними уверениями». А вот чего-то ещё… Хотя понятно: своё они продали, на кораблях собственно русские товары. Подарить мне несколько штук простой сермяги… Я бы не отказался, но они не додумались. Объяснять им, что мне людей одеть не во что… Урон авторитету.
— Муса, как я вижу, нам не удастся поговорить об удивительных товарах, которые купцы могут купить здесь. Но есть вещь, которою готов купить я. В странах на берегах Хазарского моря, есть места, где на поверхность выходит каменное масло. Такая чёрная густая вонючая жидкость. Знаешь?
— Э… Да. Так строили Вавилон. Ей замазывают дырки и щели. Обмазывают посуду и лодки…
— Стоп-стоп! Это смола. А мне нужна жидкость. Которая течёт.
Зачем мне битум? То есть — и ему применение найдётся. Но тащить издалека…
— Вспоминай, Муса. Где-то во владениях ширваншаха, на большом полустрове, который выдаётся в море на восток…
— Такие места есть. Только она не чёрная, а тёмно-бурая. У нас называют «нафта». От ритуала нечестивых огнепоклонников, в котором эту мерзость использовали.
Правильно.
А я просто перевожу «петролеум» — «каменное масло». Тёмно-бурая… Похоже на бакинскую? Там сейчас, как минимум, две разновидности — лёгкая и тяжёлая, в двух разных деревнях.— Да. Вот такой… жидкости я бы купил. Несколько бочек. Или несколько десятков бочек.
— Хочешь сделать «греческий огонь»? Чтобы сжечь Булгар?
Вот же блин! А туземцы-то в курсе. Вообще-то на Апшероне нефть добывают в промышленных масштабах уже тысячу лет. И для Персии, и для Византии. Ну, в «промышленных» — в понимании средневековья.
— Муса, не говори глупостей. Я верный друг и помощник эмира Ибрагима. Он удостоил меня великой милости — лицезрения его блистательнейшего лица, он говорил со мной. Я до сих пор под впечатлением его величия и милосердия. Блаженны подданные, живущие под властью столь мудрого и прекрасного правителя. Из которого непрерывно проистекает и снисходит. А также — светит и греет…
Я так долго могу. Вспоминая славословия, которыми набиты восточные летописи. Но нефть мне нужна — хочется поиграть с ископаемыми углеводородами. Перегонка древесины даёт неплохие результаты. Однако по критерию удельной пожарности…
— Зачем мне греческий огонь? Даже если бы я умел его делать. Гонять шишей речных? Оно того не стоит. А вот обмазать жилища от насекомых… Ты же видишь — я беру шелк для своих людей. Чтобы хоть как-то защитить их от вшей, блох, клопов. Жизнь здесь… сам понимаешь. Ладно, досмотр закончен. Можете отправляться. Доброй дороги доброму страннику.
«Изнасилованный», «обрезанный», «прошерстлённый»… караван тяжко снимается с берега. Скоро вечер, сыпет мелкий дождик, Ока — серая. В такую погоду лучше напроситься на постой, провести остаток дня и ночь под крышей. Но нахохлившиеся люди берутся за весла — поскорее бы убраться от логова «Зверя Лютого».
Удивительно — даже никого не зарезал. А ведь был морально готов. Не случилось. Выдохнули.
Та-ак. Шелк. Выстирать, высушить, отдать бабам. Нет — сразу отдать. Остальное — и сами сообразят.
Этот эпизод дал, помимо очевидных материальных ценностей и нескольких десятков колонистов и «рабов города», две важных вещи: опыт и слухи. Опыт взаимодействия различных групп моих людей, опыт воздействия на большие группы возможного противника без применения оружия, опыт таможенной деятельности. Стало, например, ясно, что пускать такие караваны без предварительного разоружения и досмотра — нельзя. Что досмотр должен проводиться большой группой. Притом, что держать постоянно такое количество людей в готовности — накладно: караваны проходят редко.
История эта обросла слухами. Одна их часть происходила от утверждения: «Ванька на Стрелке нагло разбивает караваны». Однако присутствие сторонних свидетелей — муромских гридней — заставляло уточнять: «не нагло, не разбивает. Пощипывает». А слухи о снятии с кораблей русских рабов, заставили некоторых из «Святой Руси» отправиться ко мне на поиски родных. Некоторые здесь и остались.
Другие же рассуждали о захваченном мною богатом хабаре. И устремлялись во Всеволожск, дабы «приобщиться к богачеству». С большей или меньшей степенью разбойности. Посему каторга моя отнюдь не пустовала.