Приговор
Шрифт:
Сулейман сделал знак рукой, молодые кавказцы вышли. Сулейман остался один, забрал свои вещи: халат, рубашки, в которые он переодевался, когда приходил на ночь к Вике, и, наверное, чтобы не оставлять следы, даже комнатные тапочки - все положил в сумку.
– Сдашь в милицию - это будут твои последние слова, поняла, мразь?
– Сулейман толкнул Вику ногой в черной лакированной туфле.
– Я поняла... Я сама упала. Пьяная упала.. Прости, Сулейман... Не убивай!
Сулейман брезгливо плюнул на лежащую Вику, перешагнул через нее, вышел из квартиры. Вика слышала, как щелкнул замок входной двери, и потеряла сознание.
Вика не помнила, сколько она пролежала. Когда очнулась, кровь
"Все, Виктория Викторовна, закончилась сладкая жизнь, а как все было хорошо и весело". Вика встала на четвереньки, преодолевая боль во всем теле, подползла к холодильнику, открыла, достала начатую бутылку водки, выпила несколько глотков из горла. Водка обожгла горло, защипало во рту от свежих ран.
– Я что-то подловила, - с трудом шевеля языком, говорила вслух Вика.
– Глупо было скрывать от Сулеймана.
Она назвала несколько имен, но не всех. Всех она даже не помнила по именам. Один, узбек, взял ее прямо в кабине женского туалета за семьдесят пять рублей. Она просила сто, но у него с собой не было. Узбек обещал принести в следующий раз. Легкие деньги часто становятся непомерно тяжелыми. Голова от побоев и выпитого снова закружилась. Вика сделала еще несколько глотков. Сознание немного притупилось.
– Что же завтра на Космонавтов будем летать, Виктория Викторовна, - она засмеялась.
– Долеталась птичка и так быстро, а я думала, так будет всегда.
Вика снова засмеялась истерическим больным смехом. Утром пришел участковый и санитары с кожвенерологического диспансера, видимо, Сулейман анонимно уже сообщил. Про побои участковый Вику даже не спросил.
– 31 -
Осень в этом году выдалась дождливая. Дождь почти не переставал весь сентябрь, в начале октября постояло несколько солнечных дней, даже паутина полетела, словно вернулось запоздалое "бабье лето", но к концу недели небо снова заволокли свинцовые серые тучи, и вновь пошел дождь. Настроение в такую погоду даже у заключенных СИЗО, которые и солнце-то видели сквозь реснички зарешеченных окон, так же было подавленным, сонным. Все свободное от работы время многие лежали по шконкам, кто-то спал, кто лежал с закрытыми глазами, вспоминая что-то свое, ему одному близкое и родное. Даже контролеры в коридорах перестали обращать на это внимание. Лежать после подъема до отбоя многим запрещалось. Погода и на сотрудников действовала угнетающе, они перестали делать замечания за сон после подъема.
Виктор стоял у приоткрытого окна на лестничном марше; это было место для курения поваров. С улицы в приоткрытое окно залетал холодный влажный воздух, неприятно залезая под куртку.
"Надо заделать окно, повара потные выходят курить, недолго и воспаление заработать при таком кондиционере", - подумал Виктор, в руках он держал тетрадь и ручку. Стихи в голову не шли. Вдохновение тоже, наверное, дремало, поддавшись осеннему сонному успокоению. Почти год Виктор в СИЗО, а будто все было вчера. Иногда ему казалось, что память все стерла, все забыто и не будет возврата: Вика, любовь. Все с ее стороны было только ложью, не могла она его не только любить, но и уважать как мужчину, как человека. Не может человек делать больно тому, которого любит, который ему близок и дорог, просто без причин. Но первое упоминание о Вике, любое, просто произношение ее редкого имени, снова, как и раньше, вызывало дрожь в сердце. Вчера на общее свидание приходила сестра Галина. В глазах огонь. Виктор никогда не видел такой довольной и счастливой сестры. Он спросил причину:
– Наверное, новый кавалер?
Галина отличалась любвеобильностью и легко расставалась со старыми ухажерами. Галина улыбнулась и, подумав, ответила:
– Витюш, я не думаю, что новый. Я думаю - первый. Так, наверное, бывает. Было все не мое, но наверное, у каждого человека появляется в жизни что-то только его близкое и родное. Я раньше даже не верила этому. Все были на одно лицо и с одними мыслями в голове. Но я ошибалась, и я рада, что ошибалась. Так и у тебя будет, поверь. Все еще впереди, уже год прошел, через год можешь быть на свободе. Твоя жизнь еще не начиналась. Вика Нестерова, - Галина первый раз назвала
Вику по фамилии, раньше она всегда говорила просто Вика или твоя Вика, - в венерическом диспансере лечится, связалась на рынке с кавказцами. Я видела ее подругу, Свету Ягодкину, вы тогда втроем в кафе приходили, помнишь?– Да, помню. Замечательная девушка Света, она в аспирантуре учится, - подтвердил Виктор.
– Вика в общежитии прописана, из диспансера бумага туда пришла. Все думали, что Вика в декретном отпуске, но она ребенка в роддоме оставила, а в университет после этого даже не пришла ни разу. В общем, теперь она бомж, без прописки даже.
– Это ее проблемы, Галь, не будем об этом, - перебил сестру Виктор.
Галина посмотрела в глаза брата, и даже через двойное стекло комнаты для общих свиданий она увидела боль в глазах Виктора.
"Неужели он ее еще любит? С ума сойти!" Если бы Вика даже сейчас попросила у Виктора прощения за все и обещала, что все поняла, все осознала, Галина была уверена, брат простил бы ее. "Действительно душа поэта", - подумала Галина, даже растерянно усмехнулась. "Нет, брат не тряпка, он волевой, целеустремленный мужик, он не Саша Воробьев, здесь, наверное, что-то другое..."
– Что дома, как отец, мать?
– задал обычный банальный вопрос Виктор, чтобы уйти от неприятной, мучавшей его темы разговора.
– Что дома... Мать вся в религии, боюсь, как бы она в монастырь не ушла. Теперь мода пошла новая - восстанавливать разрушенные церкви, монастыри. У нас в стране всегда все по моде: мода разрушать, мода восстанавливать, и очень редко делается по зову души. Строить всегда благороднее, но на фоне того, что сейчас на улицах стали появляться беспризорные дети как после гражданской войны, я считаю, это самое важная тема для общества. Я так думаю, это мое мнение, верить и любить надо душой, а не красивыми словами, модными здесь и сейчас, - Галина улыбнулась.
– Даже в Библии сказано: не столь важно, где молится человек, если он искренне верит. Так вот, наша мама вся под влиянием нового духовного пробуждения России. Конечно, это правильно через духовность прививать человеку все хорошее. Но у нас в стране обычно все наизнанку, и даже духовность идет по команде сверху и не от голоса сердца изнутри. Отец весь в работе. Даже ночует иногда на заводе. Ему, наверное, лучше на заводе, там его видят, там его ценят и уважают, как человека. Дома мать его просто не замечает. Я всегда видела, что наши родители совершенно чужие по духу и сути люди, но не думала, что до такой степени они чужие, хотя и прожили вместе почти тридцать лет. И я уверена, в глазах соседей, друзей семья Захаровых -образцовая семья: не бегают друг от друга, грязь друг на друга не льют. Это, наверное, страшно - чужими прожить в семье всю жизнь, - Галина, вздохнув, замолчала.
Машинально достала сигарету, закурила. Виктор указал пальцем на плакат за спиной сестры "Не курить!". Галина обернулась, посмотрела на плакат, безразлично махнула рукой.
– А что такое семейное счастье, Галь?
– спросил Виктор.
– Какое оно?
– Знаешь, брат, мы уже давно взрослые люди, и я скажу прямо, не стесняясь. Я раньше думала, мне в постели с мужиком хорошо, значит, он подходит мне. Но нет. Хорошо может быть со многими, а вот если простое общение, просто говорить с человеком многие часы, ночь напролет, говорить ни о чем и обо всем, и это интересно, и это не скучно, и это не надоедает через три дня. Так бывает гораздо реже, чем хорошо в постели. Постель - многое в семейной жизни, но не самое главное. Главное - это понимание, единение души, и тогда, я думаю, будешь делать все, пойдешь на все ради этого человека. Думать о нем всегда, невольно, без команды и хоть маленькой мелочью делать ему приятное. Он придет и увидит, ты что-то сделала для него, значит, думала о нем. Я не знаю, как это объяснить словами, это идет изнутри, - Галина пожала плечами.
– О, сестренка! Да ты, я вижу, влюбилась, такой я тебя еще не видел, и кто он, счастливец, избранный тобою?
– Виктор искренне улыбнулся.
– Новый Рокфеллер или Савва Морозов? У него заводы, газеты, пароходы?
– Глупости говоришь, братец. Хоть я люблю деньги, деньги - это независимость, но не все в жизни и, наверное, не все и не всех можно купить. Вот и ты по натуре своей не продаешься, я знаю, - Галина засмеялась.
– Почему? За миллион долларов я согласен жениться на любой старушке из штата Алабама. Представляешь, миллионер Захаров! Звучит?
– Виктор сделал важное лицо.