Чтение онлайн

— Ну? — удивился Черный Стоффель.

— Инкоси, ты знаешь меня. На улице меня не знают. Позволь мне переждать здесь, пока все успокоится.

— Ты боишься?

— Они боятся, инкоси. Они бегают по улицам с оружием. И они заставляют меня бояться, потому что я не хочу, чтобы в меня попала пуля.

У Стоффеля в сердце никогда не угасала злоба, и он презирал населявших город англичан за их трусость. По поведению этого зулуса он чувствовал, что тревога была ложной. Но все же нечто неуловимое насторожило его. Он вспомнил об Оуме, которая осталась на ферме почти одна, если не считать Тосси и восемнадцатилетнего парня, присматривавшего за хозяйством в отсутствие Стоффеля. Он был рад, что завтра вернется туда, рад и тому, что Линда в городе. Он неожиданно обнаружил в ее характере такую черту, о которой никогда не подозревал, кроме того, она влюблена в этого молодого англичанина, так пусть же лучше остается здесь. Но больше всего его тревожили несправедливости, чинимые англичанами. Все, что они делали, было достойно презрения, изобличало их жадность и бессердечие. Неудивительно, что кафры волнуются, подумал он. Буры, к которым англичане относились примерно так же, понимали зулусов и, запутавшись в этом лабиринте мыслей, терзались противоречивыми чувствами. С Линдой дело

обстояло иначе: она испытывала только слепой страх, только слепой ужас при мысли, что огромный и гордый народ всегда может поднять нож на маленькую кучку белых, сражаясь со все растущим ожесточением обреченных. Холькранц испортил всю ее жизнь. Она знала только, что ее отец убит ассагаями бакулузи [11] . Она не понимала, что даже в этом кровопролитии виновны англичане. Когда громадные колонны солдат по приказу Потгитера стирали все вокруг с лица земли, племенам велели охранять съестные припасы англичан от буров. Как дикие псы на раненого буйвола, набросились зулусы на отца Линды и разорвали его на куски. Его ранили англичане, и кровь его падет на их головы. Линда не понимает этого, она ни о чем не думает. Она не способна задуматься над этим. Он знал это теперь, и, когда она потребовала, чтобы он убил «черную тварь», он побледнел от ужаса.

— Инкоси, колокола начали звонить. Это было первое, что я услышал, а потом весь город проснулся.

— Слышал ли ты выстрелы?

— Выстрелов я не слышал, но наверху на Зварткопе гремел гром.

Коломб указал на горы. Ему нравился этот разговор с буром. Они не доверяли друг другу, но оба знали это, и поэтому между ними не было обмана.

— Значит, вы не собираетесь начать это сегодня ночью? — спросил Стоффель, и в его темных, настороженных глазах блеснул огонек.

— Что начать, инкоси?

— Пожирать белых людей.

Услышав это старинное выражение, Коломб усмехнулся и отрицательно покачал головой.

— Хаи, инкоси! Такими баснями пугают маленьких детей.

— Ja, ja [12] , — отрывисто сказал Стоффель. — Я ложусь спать.

Кухонная дверь захлопнулась, и желтый луч света исчез. В замке повернулся ключ. Коломб уселся на порог, прислушиваясь к тревожным звукам ночи. Молоко скиснет, подумал он, покупатели будут жаловаться.

Венчание происходило в Сионской церкви. Был пасмурный день; низкий туман лежал на вершинах холмов, и в долине стояла тишина. Мягкий свет проникал через крестообразное окно над алтарем; фигура на распятье приблизилась и, казалось, склонилась к людям. Одежду для церемонии Коломб взял напрокат у торговца подержанными вещами: темный сюртук с длинными до колен фалдами и с двумя пуговицами сзади на талии и брюки, которые тесно обтягивали его мускулистые икры. На нем были ярко начищенные ботинки, такие легкие по сравнению с его подкованными железом рабочими башмаками, что он их почти не ощущал, галстук-бабочка — первый в его жизни — и белая рубашка, выглаженная Мейм. Он чувствовал себя очень неловко и напряженно, но люди, собравшиеся рано утром посмотреть, как он будет выходить из лачуги Мейм, были изумлены и удовлетворены его видом. На его квадратном плоском лице с красиво очерченными губами и коротким прямым носом было выражение достоинства, которое отчетливо говорило: все, что у нас есть, — наше, и все нам на пользу. Коломб шагал в сопровождении своего товарища по железнодорожным мастерским, Буллера, который в этот день не пошел в кузницу, надел свой лучший, залатанный и заштопанный пиджак и постарался навести блеск на рабочие башмаки. У Буллера не было галстука, но это не имело значения. Он заплел себе волосы в косички, уложив их на одну сторону, а в ухе у него болталась большая роговая серьга. На дороге они встретили Эбена и Джози Филипсов и их двоих детей, Джозефа и маленькую Марти, — вид у всех был опрятный и счастливый. Беременность Джози теперь была уже заметна. На паперти церкви они увидели епископа Зингели: он обсуждал какие-то дела с несколькими самыми рьяными прихожанками. Среди них была и Мейм. Она прошла вперед и остановилась у двери возле столба с колоколом, не спуская Прищуренных глаз с епископа. Понемногу собирался народ, главным образом женщины, ибо день был не воскресный; в церковь разрешалось входить только тем, кто заплатил входной взнос. В ожидании невесты Коломб вошел в церковь, чтобы помолиться. Когда он стоял на коленях, Эбен начал тихо играть на фисгармонии. Коломб не знал, о чем молиться. С его губ не слетело ни одного слова. Он думал о своих коровах, что пасутся на ферме Черного Стоффеля, и о Томе Эрскине; он думал о своем полушутливом обещании отдать своего первого ребенка первенцу Тома. Давая это обещание, он представлял себе дружбу этих ребят, такую же, как его дружба с Томом в детстве. Все прошло. Растаял снег на вершинах гор, и река навсегда унесла его со своими водами. Они навсегда распрощались с прежними днями. Дети, которых родит от него Люси, войдут в мир, такой же неприкрашенно-обнаженный, как и они сами. Пусть так и будет. Они увидят жизнь такой, какова она есть.

С холма позади церкви донеслось пение. Люди бросились к окнам и увидели, как по открытой зеленой степи движется процессия невесты. Женщины и девушки в алых кофтах с белыми крестами на груди издалека походили на цветы, что вырастают на обуглившейся земле после степных пожаров и называются огненными лилиями. За ними темной толпой двигались мужчины, словно олицетворявшие басовые ноты псалма, который они пели. Когда они подошли ближе, можно было различить Мьонго, а рядом с ним, в черной рясе проповедника, украшенной алым крестом, видна была щуплая фигурка Давида. Женщины из секты эфиопов несли сплетенные из тонких прутьев и обернутые в белую ткань кресты, которые они раскачивали в руках, как танцовщицы — бутафорские ассагаи.

В толпе женщин Коломб увидел Люси: она была во всем белом, и только на груди ее горел алый крест. Белая фата скрывала ее лицо, а длинная юбка волочилась при ходьбе по земле. Она шла босиком, но, когда

процессия приблизилась к церкви, Люси остановилась и надела белые туфли.

Церемония венчания длилась более двух часов, и пению, казалось, не будет конца. Сначала пели обитатели Энонских лесов, и прихожанки Сионской церкви ответили им гимном собственного сочинения. Потом запели все вместе, иногда хлопая в ладоши в такт мелодии. Люси откинула фату, и звуки псалма свободно лились из ее полуоткрытого рта. У нее был короткий нос и широко расставленные, раскосые глаза. Она чуть-чуть повернула голову, чтобы видеть своего жениха, и тут впервые в жизни сердце ее познало истинную радость. Когда она хлопала в ладоши, она смотрела на позолоченное кольцо, блестевшее у нее на пальце — достояние новобрачной, безгрешной и чистой. Маленькая Роза Сарона стояла вместе с Мейм в первом ряду женщин и плакала; сердце ее разрывалось от горя, но вместе с болью она ощущала и странную сладость, и горячие слезы легко бежали по ее щекам.

Мисс Брокенша сидела в первом ряду на стуле, специально приготовленном для нее самим епископом. Она не одобряла это новомодное движение членов секты эфиопов; такая необычная служба казалась ей нелепой. Но она приняла приглашение, ибо ее собственный фанатизм не позволял ей ни обсуждать, ни порицать никаких обычаев такого родного и близкого ей по духу народа. Два часа просидела она, слушая наскучившую ей службу, и ни разу не согнула свою по-солдатски прямую спину.

Свадьба Коломба и Люси происходила на склоне холма, между Сионской церковью и дорогой. Епископ не разрешил танцевать возле церкви, но внизу у дороги пение незаметно перешло в танцы. Молодые люди, возвращавшиеся с работы, присоединялись к своим соплеменникам и танцевали в рваной рабочей одежде, и звуки мелодии и топот ног не прекращались до поздней ночи.

Церемония окончилась, и Коломб с Люси в темноте спустились в город. Когда их озарил блеск огней большого вокзала, они уже ничем не отличались от других зулусских супружеских пар, уезжавших из города. Он нес на плече жестяную коробку, а у нее на голове был символ домашнего уюта — большая вязанка хвороста, перетянутая так называемым инкомфом; из этого растения делаются веревки, которыми привязывают к хижине соломенную или тростниковую крышу. Внутри каждой охапки лежала винтовка, а четыре толстые охапки были аккуратно связаны в вязанку, закрученную и подрезанную на концах. Они целый час искали билетную кассу, несколько раз пересчитали сдачу и громко восторгались ездой по железной дороге. Оба они, конечно, не впервые пользовались поездом: они уже совсем привыкли к нему, но им казалось, что куда безопаснее прикинуться неопытными простаками. Вязанка была оставлена в багажном вагоне почтового поезда — Коломб сам отнес ее туда по указанию проводника. Они заняли свои места на деревянной скамье открытого вагона третьего класса, заполненного едущими на север людьми, которые надеялись найти работу в страшных ямах золотых рудников Трансвааля. Наступила ночь. Люди, закутавшись в одеяла, лежали на верхних и нижних полках и на полу. Одни храпели, другие сонно разговаривали между собой или смотрели в окно на огни столицы. Здесь были представители пондо, коса и других южных народов; их вагоны пришли раньше и были прицеплены к поезду прямого сообщения. Они освободили место молодой зулусской паре с таким видом, будто оказывали гостеприимство путникам в собственном доме; для Люси у них нашлись учтивые и звучные слова похвалы. Некоторые улыбались — им нравились ее зулусская речь и мягкая манера говорить. Раздался паровозный гудок, и вагоны дернулись. Коломб и Люси прижались друг к другу. Поезд медленно двинулся вперед, в темную, беззвездную ночь, оставляя позади свет и суматоху вокзала. Пять задних вагонов, в которых ехали белые пассажиры, были ярко освещены, но в вагонах третьего класса, мчавшихся в темноту, царил мрак.

В доме губернатора не было комнаты, достаточно большой, чтобы служить залом для бала, и в саду выстроили деревянный павильон, разрисованный внутри, как храм Дианы. В саду были развешаны разноцветные фонарики, а в павильоне военный оркестр играл модный венский вальс. Бал, первый в новом, тысяча девятьсот шестом году, давался в честь офицеров колониальной милиции. Добровольцы походили на райских птиц в своих ослепительно сверкавших мундирах. Молодые фермеры, подтянув животы и выпятив грудь, с бравым видом разгуливали по залу. Черные шнуры на красном фоне, сочетания золотого и синего, серебряного и зеленого, широкие алые лампасы на узких брюках, серебряные шпоры, блестящие лакированные ботинки, золотые эполеты, звезды, ленты, дубовые листья и медали сверкали в мерцающем свете электрических ламп. От фермеров несло то нафталином, то запахами нового платья, то помадой для волос, то потом. Несколько офицеров Британской имперской армии во главе с губернатором бродили среди гостей, не выдавая своего презрения к ним.

У женщин в волосах торчали высокие гребни, а их платья с пышными, до пола юбками и даже шлейфами были низко декольтированы. Они помахивали голубыми программками, прикрепленными к веерам, болтали, смеялись, пили маленькими глотками разнообразные напитки, которые разносили на серебряных подносах черные лакеи губернатора, и ждали, когда молодые офицеры пригласят их на танец. В саду и на лужайках теплый воздух был насыщен запахом гелиотропа и еще каких-то цветов. В павильоне музыканты, наполовину скрытые от публики пальмами в кадках, раздували щеки и потели.

Том танцевал с Линдой де Вет. Глаза его не отрывались от ее лица, и он почти не различал плывущих им навстречу стен павильона, оркестра и туалетов кружащихся пар. Временами Линда, казалось, уносилась в страну грез. Ее волосы, падавшие блестящими светлыми волнами, были заколоты гребнем из слоновой кости, а белое платье с воздушной юбкой, усыпанной голубыми незабудками, так и плыло по воздуху, когда она кружилась. Он следил за выражением ее лица — вот она увидела знакомых, и в глубине ее больших темных глаз вспыхнул огонек. Потом она взглянула на него и улыбнулась. Она вся светилась счастьем и излучала радость, словно горькое одиночество и печаль внезапно покинули ее и никогда не вернутся вновь. Тело ее было мягким и податливым, а руки касались Тома естественными, бессознательно ласковыми движениями. Безмятежная и уверенная, она, казалось, не замечала блестящей позолоты офицерских мундиров. Но она бездумно включилась в эту игру воображения — эфемерную, как деревянные стены павильона, украшенные фальшивыми греческими пилястрами и расписанными под мрамор фризами, в то время как снаружи был все тот же мрак, а сверху смотрели все те же равнодушные звезды, которым все равно — убивают ли друг друга целые народы или какое-то одно сердце ликует от счастья.