Чтение онлайн

— Он, конечно, знает, что ты офицер войск милиции?

— Зулусы обычно это знают.

— Тогда его не убедишь.

Он понял ход ее мыслей. Она безжалостно докапывалась до самых корней вопроса. Она ясно понимала, что милиция — сила, враждебная зулусам, и эта сила мешает примирению Тома и Коломба. И пока Том будет в милиции, хотела она сказать, он не сможет завоевать доверие чернокожего. Но Том не согласился с ней.

— Зачем тебе нужен этот человек, Том? — спросила она.

— Я об этом еще не думал, все зависит от него. Во всяком случае один я много не сделаю. Зулусы что-то затевают, а у людей, ты сама знаешь, начинают стучать зубы от страха.

— Да, но я не знаю почему.

— Вот это я и хочу узнать у Коломба. Пусть он предостережет свой народ и поможет мне составить точную картину того, что происходит, получить надежные, достоверные сведения. Я не собираюсь использовать эти сведения против

них, как это сделала бы милиция или полиция: это будут сведения только для меня. Располагая ими, я могу пойти к местным властям и постараться пробить их невежество и чванство. Если они не пожелают принять меры, я поеду в Англию и расскажу обо всем там. Но пока я ничего не могу сделать. Нельзя же ехать, чтобы рассказать британскому правительству о том, что в воздухе пахнет грозой и что по ночам у людей бегают мурашки по коже. Заколотая белая свинья — я видел вчера такую штуку, — но что из этого? Они только посмеются надо мной. А теперь эти идиоты в Питермарицбурге ввели новый подушный налог и заявляют, что это спасет финансовое положение страны. Им придется собирать этот налог с помощью солдат — вот что значит жадность! Они воображают, что из зулусов еще можно кое-что выжать. Что же касается налогов на них самих — боже избави! — подоходный налог будет разорением для страны! И дело не только в подушном налоге, Маргарет. Они должны прекратить это кровожаднее выжимание ренты: они должны отказаться от ростовщических десяти процентов в месяц. Но они не с делают такого шага, пока их как следует не припугнут, потому что они уже по горло завязли во всем этом. Они должны перестать забирать у племен землю под свои поселки. Оли должны отменить порку. У меня сердце разрывается на части, когда я вижу, что у каждого второго рабочего — не спина, а сплошная рана.

— У меня тоже сердце разрывается.

— Маргарет, все эти слова напрасны. Я не знаю, как и чем тут можно помочь, Быть может, зулусы правы и в глубине души знают, что ничего нельзя добиться без кровопролития. Но чью кровь нужно будет пролить? Вот о чем следует подумать. Когда пропадает вера, мы остаемся перед лицом нечеловеческой, ужасающей пустоты. Если кто-нибудь попытается помочь им, они ему не верят. Они с подозрением относятся к мерам по борьбе с чумой, с желтой лихорадкой, с саранчой и совершенно убеждены, что правительство само навлекает на них все бедствия. Почему? Потому что мы заранее знаем об их приближении. Нужны огромное терпение и добрая воля, чтобы рассеять это недоверие, и лишь немногие пытаются их проявить, На деле получается не завоевание доверия, а нечто прямо противоположное. Я могу сказать тебе, ибо тебе я спокойно доверил бы все, вплоть до своей жизни, что наши главные командиры, Эльтоны, Мак-Кензи и другие, только науськивают правительство на зулусов. Им до смерти хочется ездить по стране с карательными отрядами, как прежде. У каждого из них тоже есть фермы и рабочие, и они тоже напуганы. Эльтон так дрожит за свою шкуру, что заставляет повара отведывать пищу в своем присутствии.

Гаснущий свет дня озарил мир зеленоватым отблеском, и вся степь с облегчением вздохнула, избавившись от дневной жары, В высокой траве жалобно перекликались перепела. Том взглянул на Маргарет: она задумчиво смотрела перед собой. Нет, это не та спокойная молодая женщина, какой он всегда считал ее. Как он ошибался! Черты ее лица, ее губы и полузакрытые глаза, казалось, полностью гармонировали со светом, льющимся с неба. Зачем он пытается взвалить на нее свои заботы?

— Я слишком разговорился, — сказал он. — Не побеседовать ли нам о чем-нибудь другом?

Но она лишь удивленно взглянула на него, покачала головой, и ее ровные мелкие зубы блеснули в улыбке.

— Нет, мне нравится слушать тебя.

— Тогда вот еще что. Если я смогу убедить Коломба в моей доброжелательности… Но ты думаешь, что я не смогу…

— Разве я это сказала, Том?

— Ты напомнила мне, что я офицер милиции. Во всяком случае, только через него я смогу предупредить его народ, что их заманивают в ловушку. Возможно, десятки тысяч из нас будут уничтожены в одну ночь, если смерть этой свиньи и белых кур послужит сигналом и если именно для этого их и закалывали. С другой стороны, я чувствую, что Эльтон и компания пользуются отдельными вспышками негодования. Они считают, что пора наконец открыть свои истинные намерения. Они хотят сокрушить зародившуюся было гордость и силу черных, которые подняли голову, увидев слабые стороны белых во время этой нелепой войны. Кто-нибудь должен предупредить их и объяснить, что их просто провоцируют. Ты не считаешь, что это измена, Маргарет?

— Ты сам должен ответить на этот вопрос, дорогой.

— Правильно, и я уже ответил.

— Каково бы ни было твое решение, времени терять нельзя.

— И вот тут-то дело за тобой, Маргарет.

Можешь ли ты помочь мне?

— В мелочах — да. Но главное должен сделать ты сам.

— Я боялся, что ты скажешь именно так.

— Ты веришь в это?

— Да, верю. А как же иначе?

Лошади бежали легкой рысью. На дорогу выскочил заяц и игриво помчался впереди. Почуяв его, собака начала выть и царапать когтями пол коляски, требуя, чтобы ее выпустили. Спрыгнув на дорогу, она нашла след и с яростным лаем бросилась за зайцем. Затем, потеряв след, она кинулась в степь, но все время оглядывалась, чтобы не упустить из виду коляску. Уже смеркалось, когда они достигли перевала и перед ними открылась панорама большой реки: над долиной сгущался легкий туман, смешиваясь с надвигающимися сумерками, и поэтому поселок не был виден. Неожиданно Том осадил лошадей, положил кнут и бросил вожжи. Он хотел освободить руки, освободить свой разум и успокоиться, чтобы найти слова, которые тщетно искал.

— В этой стране хватило бы места для всех нас, но некоторых это не устраивает. Если бы мы были детьми, черными, белыми и коричневыми, которые дерутся за каждый лишний дюйм в саду, это было бы отвратительно, но мы взрослые и поведение наше просто преступно. На что мне полдюжины ферм, зачем я держусь за них? Чтобы они не попали в руки Эльтонов, Хемпов и Уинтеров. Значит, я так же связан в своих действиях, как нищий зулус, который отбывает повинность на дорогах. Разница состоит лишь в том, что он, несмотря на всю свою безнадежную нищету, при всем своем жалком существовании сохраняет бодрость и силу. А мы находимся наверху, но прогнили до мозга костей. Что делать, Маргарет, что, что?

— Я не знаю, Том.

Он взял ее руку в свои, и это согрело его.

— О, ты высоконравственный человек, а исправить другого не хочешь.

— Между нами есть разница, и вот какая: ты знаешь своих землевладельцев, офицеров милиции, их общество, и в душе ты не согласен с их действиями. Я их не знаю, но, по-моему, их здесь вообще не должно быть.

— Так, — рассмеялся он, — примерно это же скажет и любой зулус. А как насчет меня? Я тоже вхожу в их число?

— В качестве будущего землевладельца, помещика двадцатого века или в качестве Тома Эрскина?

— Но ведь меня нельзя разрезать на две части, Маргарет.

Том отправился в столицу ночным поездом. Он послал к Линде мальчика с запиской и, глядя ему вслед, когда тот рысцой побежал по дороге, думал о заброшенности Мисганста, о Линде, которая ждет его, Тома, а увидит полуголого мальчишку с письмом, запрятанным в расщепленную палку. Но он знал, что поездка в город неизбежна. Его ботинки скрипели, когда он шагал по платформе маленькой станции. Было уже за полночь; единственный ацетиленовый фонарь шипел на будке стрелочника; телеграфные провода гудели и стонали над головой. В свете подернутой дымкой луны сверкали рельсы, словно серебряные ленты, протянутые по спящей земле. Навстречу ему из зала ожидания вышла Маргарет О’Нейл. От неожиданности он уронил чемодан и, все еще недоумевая, подошел к ней.

— Ты не теряешь времени, — сказала она.

Он заметил, что она курит. Она подняла сигарету с каким-то вызовем, и пальцы ее слегка дрожали.

— Я сам не думал, что успею на ночной поезд, а ты догадалась.

— Нет, я просто принесла рекомендательное письмо, чтобы отправить его с проводником мисс Брокенша. Так гораздо быстрее, чем посылать по почте. Вот оно.

— Спасибо. Это страшно мило с твоей стороны. Я в отчаянии, что заставил тебя выйти из дому в такую пору.

— Пустяки, Том. Сегодня моя очередь печь хлеб, и я все равно не легла бы спать. До свиданья, Том, и желаю успеха.

Ему очень хотелось побежать за ней, но в тоне ее было что-то резкое, какая-то суровая нота, и он позволил ей уйти. У станционной калитки она повернулась и затянутой в перчатку рукой помахала ему быстрым изящным жестом. Он помахал ей в ответ. И тут он услышал отдаленный, тонущий в гуще ночного мрака шум почтового поезда и скрежет стальных колес на повороте в горах.

Чтобы найти мисс Брокенша, Том нанял небольшую двухместную коляску. Городские дома кончились, и теперь узкая немощеная дорога шла еще с милю вдоль реки. Извозчик, ветеран войны, ворчал что-то насчет плохой дороги, глубокие рытвины которой грозили сломать ось его экипажа. Придорожный кустарник был весь порублен, а на склонах холмов были разбросаны сплетенные из прутьев и обмазанные глиной убогие лачуги. В низине, окаймленной ручьем, теснились, налезая друг на друга, ряды самых бедных хибарок. Эти жилища, сделанные из ржавого железа, картона и дерюги, разделялись такими узкими проходами, что казались одной длинной, огромной и низкой лачугой — этакой коростой из обломков и мусора, вздувшейся в центре лишенной растительности долины.