Посредник
Шрифт:
– О! Это тушкан! Абдухоликов поймал… однако, – гордо проговорил подошедший Муртаз. – Заберём казарма.
– Точно: тушканчик!
Тушканчик словно мячик прыгал по ещё минуту назад пустой яме, вдруг заполнив её почти всю до краёв своим маленьким упругим тельцем. Оттолкнувшись как у кенгуру непомерно развитыми задними ногами от дна, он пулей взлетал вертикально вверх, немного, совсем чуть-чуть не долетев до края ямы замирал на какую-то долю секунды в воздухе. Тело тушканчика, до самого кончика носа, продолжало ещё тянуться вверх, на свободу, но маленькая пушистая кисточка на конце лысого хвоста снова стягивала тушканчика вниз, в яму. Лейбе
В этот момент раздался испуганный голос Саши: «Ребята! Ребята! Посмотрите на небо! Да не туда вы смотрите! На солнце, прямо на солнце смотрите!»
Лейба прищурился, послушно посмотрел в зенит и оторопел. То, что он увидел, не могло быть реально, потому что этого просто не могло быть, но оно всё же было: высоко в небе, прямо над их головами, светило солнце, а слева и справа от него светило… ещё по одному. В это невозможно было поверить, но в небе одновременно светило три одинаковых солнца! Настолько одинаковых, что нельзя было определить, какое же из них настоящее. В центре? Слева? Справа?
Саша растерянно прошептал: «Господи! Да что же это такое творится? Прямо конец света… – и вдруг, – Мастер, а это не опасно?»
В школе астрономия была для Лейбы одним из самых любимых предметов, и поэтому он не задумываясь ответил: «Нет, не опасно: это солнечное гало!»
Ответить-то ответил, но поражён был увиденным не меньше. И пусть он не был напуган, как Саша, так как не раз читал о солнечном гало и прекрасно знал о причинах его вызывающих, но всё равно испытывал душевный трепет перед столь редким природным явлением, а так же чувство благодарности провидению уже только за то, что ему довелось это в своей жизни увидеть.
Побросав лопаты, все трое как зачарованные молча смотрели в небо…
– Тушкан!.. Тушкан убежал! – раздался растерянный голос Абдухоликова.
– Убежал? Как он мог убежать?! – удивился Лейба.
Но Абдухоликова провести было трудно. Он подошёл к месту, где раньше лежала геодезическая рейка и, присев на корточки, что-то внимательно стал разглядывать. Потом обиженно поджал губы и посмотрел в сторону Лейбы.
– Совсем нехорошо, мастер: Абдухоликов не глупый… однако!
– А я-то здесь причём?!
– Причём? Зачем рейка в яма бросал?! Тушкан по рейка прыг-прыг… и удрал!
– Это не я, Абдухоликов. Может, она сама упала?
– примирительно спросил Лейба.
– Сама? Что, рейка нога имеет?! Нет, рейка – не имеет! А кто такой нога имеет? А?! Только мастер!
– сказал Муртаз тоном прокурора, уличившего подсудимого во лжи и ткнул пальцем в отпечаток сапога сорок пятого размера на свежевырытой земле. – Ек! [1] Нет тушкан – нет работа… однако!
Он демонстративно сел на кучу свежевырытой земли и отвернулся.
– Муртаз, ты обижаешься, точно как девочка. Наверное, это потому, что ты голодный, – попытался Лейба шуткой сменить тему. – Если хочешь, подойди ко мне в столовой во время ужина. Я тебе свою порцию отдам. Хорошо?
– Нет, не хорошо!.. Где тушкан?
– А что касается тушканчика, то я рейку – не бросал! Не веришь, спроси Белозёрова.
– Точно, Муртаз! Мастер всё время рядом со мной стоял и смотрел на солнечное гало, – поддержал «святую ложь» Белозёров.
– Солнечная Галя, солнечная Галя! Что, Абдухоликов девочка, а? Кто рейка бросал? А?! – он снова обиженно посмотрел в сторону Лейбы.
– Не знаю, Муртаз. Давайте лучше работать:
время идёт, – Лейба с силой вонзил лопату в землю. Какое-то время Абдухоликов молча смотрел, как Лейба с Белозёровым капают, потом, вздохнув, пробурчал своё излюбленное «однако», поднялся с земли, надел рабочие рукавицы и, взяв лопату, принялся за работу.А высоко-высоко в раскалённом безоблачном Казахстанском небе, в самом зените, ещё долгое время обжигающе палили три одинаковых солнца.
На каждого – по одному.
Жизнь – не пикник
Говорят душевные раны рубцуются – бездумная аналогия с повреждениями телесными, в жизни так не бывает. Такая рана может уменьшиться, затянуться частично, но это всегда открытая рана, пусть не больше булавочного укола. След испытанного страдания скорее можно сравнить с потерей пальца или зрения в одном глазу. С увечьем сживаешься, о нем вспоминаешь, быть может, только раз в году, – но когда вдруг вспомнишь, помочь все равно нельзя.
Ф. С. Фицджеральд «Ночь нежна»
Я медленно прогуливался по набережной вдоль пляжа «Майами».
Средиземное море, только вчера ещё с таким неистовством бросавшее на Ашдодский берег увенчанные пеной грохочущие валы, сегодня было абсолютно спокойно.
Огромным размытым пятном нависло над горизонтом утратившее свою силу за день тёмно-красное солнце. Мне нравится наблюдать закат. В нём есть что-то мистическое, фатальное, и поэтому, наверное, он всегда навевает на меня грустное, слегка тоскливое настроение.
Я остановился, готовый насладиться созерцанием этого чуда природы, как вдруг меня окликнули по имени.
Я оглянулся. Передо мной стоял незнакомый мужчина средних лет, высокий, худой, в солнечных очках и бейсболке.
– Не поверни ты свой профиль в сторону моря – ни за что бы тебя не узнал. Но твой еврейский профиль… Дай Б-г вспомнить, в каком классе он у тебя прорезался? – мужчина наморщил лоб.
– Иосиф?! Да нет, ты не Иосиф. Погоди-погоди, сейчас вспомню… Ой, да ты же…
Увидев, что я начинаю его вспоминать, мужчина назвался первым:
– Шмуэль. Не удивляйся: так звали моего покойного дедушку. И мне как первому отпрыску мужского пола в нашей семье дали его имя. Но там, в той стране, откуда мы с тобой родом… там мало кто из нас носил своё настоящее имя. Насколько я помню, и ты тоже.
«Ну что ж, пусть будет Шмуэль», – подумал я.
Когда-то, в далёком детстве, мы жили в соседних домах и были очень дружны, но потом его семья переехала в другой город и с тех пор мы больше не виделись.
Я обрадовался этой неожиданной встрече и засыпал его вопросами, так как кое-что о нём слышал.
– Началась эта история ещё там, на доисторической родине. А закончилась она здесь, в Израиле…
– Шмуэль наклонился, подобрал большую, красивой расцветки ракушку, и продолжил. – Это произошло так давно, что порой мне кажется, что и не было вовсе. А если и было – то не со мной. Я не люблю об этом вспоминать, тем более рассказывать, но наша дружба… Не знаю, что она значила в те давние годы для тебя, но для меня наша дружба – самое светлое воспоминание детства. А это, я так думаю, всё-таки к чему-то обязывает. Даже сегодня, через такую толщу лет… Или нет? – он посмотрел мне в глаза, словно пытаясь прочесть в них ответ. – Если ты не возражаешь, мне легче будет рассказывать об этом в третьем лице.