Чтение онлайн

Мамаша ушла в задумчивости.

Вот уже месяц, как я в Онфлере, но моря еще не видел, потому что врач запрещает мне выходить.

Но вчера вечером, устав сидеть взаперти, я построил под покровом тумана мол — до самого моря.

Потом я сидел на дальнем его конце, свесив ноги, и смотрел вниз на глубоко дышавшее море.

Справа послышался шепот. Какой-то человек, как и я, болтал ногами и смотрел на море. Теперь, сказал он, когда я уже стар, я хочу взять все, что я туда бросил за эти годы. И принялся тянуть при помощи блоков.

Он вытащил множество всяких сокровищ. Он доставал капитанов иных столетий в парадных мундирах, шкатулки, набитые всевозможными драгоценностями, и роскошно одетых женщин в нарядах, которых сегодня уже не носят. И каждое существо или предмет, вытащенный им на поверхность, он внимательно с явной надеждой рассматривал и не произносил ни слова, только взгляд его угасал, а вещь он отбрасывал в сторону. Так мы заполнили всю эстакаду. Я не припомню в точности всего, что там было, ведь память у меня скверная, но он явно был недоволен: что-то

пропало, что-то, что он рассчитывал отыскать, а оно исчезло.

Тогда он начал выбрасывать все обратно в море.

Длинной лентой все падало вниз, и брызгами вас леденило.

Последний выброшенный обломок увлек за собой его самого.

Меня же била лихорадка, и я сам не пойму, как умудрился добраться до кровати.

Это произошло на пирсе в Онфлере, на небе не было ни облачка. Отчетливо виднелся гаврский маяк. Я провел там добрых десять часов. В полдень я сходил пообедать, но вскоре вернулся.

Несколько лодок во время отлива отправились за мидиями, я узнал капитана рыбаков, с которым мне уже случалось выходить в море, и сделал еще кое-какие наблюдения. Но в итоге, если учесть, сколько времени я там провел, наблюдений этих было крайне мало.

И вдруг около восьми часов вечера я осознал, что спектакль, за которым я следил целый день, был лишь плодом моей фантазии. И это меня очень порадовало, поскольку недавно я как раз упрекал себя, что провожу дни в безделье.

Так вот, я обрадовался, и раз уж это был мой собственный спектакль, я настроился убрать из него горизонт, который мне к тому времени изрядно поднадоел. Но то ли было слишком жарко, то ли я слишком устал, а только ничего у меня не вышло. Горизонт не уменьшался в размерах, ничуть не потемнел и сиял, может быть, даже ярче прежнего.

А я все брел и брел.

И когда люди меня приветствовали, я глядел на них рассеянно, повторяя про себя: «Надо бы все-таки убрать горизонт, чтоб эта история не отравляла мне жизнь», и так я добрался до отеля «Англия», где хотел поужинать, и тут понял, что я на самом деле в Онфлере, но легче мне от этого не стало.

Какая разница, все это уже в прошлом. Наступил вечер, однако горизонт оставался на месте, абсолютно такой же, каким я его видел целый день.

Глубокой ночью он вдруг исчез, так стремительно уступив место пустоте, что я почти пожалел о нем.

Когда вы меня увидите. Учтите: Это не я. В крупицах песка, В крупицах крупиц, В невидимой воздушной муке, В бескрайней пустоте, что будто бы кормится кровью,— Вот там я и живу. Мне хвастаться нечем: я невеличка. Вот так, невеличка! И если меня поймать, Со мной можно сделать все, что угодно. По правде, когда говорю: «Гигант и храбрец, Вот он какой мертвец. А где вы видали таких Живых?» Мертвец — это я. По правде, когда говорю: «Не тяните родителей в ваши игры. Там нет для них места. Женщина вас родила — это все, что она могла. Не просите ее о большем. И не разводите трагедий. Горе — это обычное дело». По правде, та женщина — это не я. Я — это добрый путь, который примет любого.{23} Я — это добрый клинок, рассекающий все, что встретит. Я — это тот… Другие — не те… Несите прочь меня на каравелле, На доблестной старинной каравелле, Пусть на носу, пусть в тянущейся пене, И бросьте, бросьте вдалеке. В кабриолете былых столетий, В пуховой снегопадной мути, В клубах летящей по следу стаи псов, В листве, полегшей скопищем бескровным. Несите не за страх, в целующих губах, В грудных, со вздохом, клетках зыбких, На ковриках ладоней, в их улыбках, В лабиринтах костей и младенческих хрящей. Несите прочь, а лучше схороните. Горе свистнуло своим деткам, указало им на меня И велело: этого — не бросайте. И они меня не бросали. Горе свистнуло деткам и велело: Не оставляйте его. И

они остались со мной. Тебе, которую не знаю, где разыскать, тебе, которая не прочтет эту книгу, Ты ведь всегда была от писателей не в восторге: Мелкие людишки, крохоборы, тщеславцы и врали, Ты, для которой Анри Мишо — теперь просто имя, вроде тех, что ты видишь в газете в разделе происшествий с указанием возраста и рода занятий. Ты, что живешь в других компаниях, среди других равнин и других дуновений. А ведь я для тебя рассорился с целым городом, столицей большой страны, Ты, которая мне не оставила даже волоска на прощанье, попросила лишь сжечь твои письма, может и ты в этот час сидишь, задумавшись, в четырех стенах? Скажи, тебе все еще нравится ловить на свой мягкий больничный взгляд робких юнцов? У меня-то взгляд все такой же — пристальный и безумный. Я по-прежнему ищу свое личное невесть что — Невесть что себе в помощь среди этой бескрайней незримой и плотной материи, Которая заполняет пространство между тел из материи как таковой. И все-таки я доверился новому «мы». У нее, как у тебя, глаза словно ласковый свет — только больше, голос — гуще и ниже, и начало жизни и весь ее путь схожи с твоими. И еще она… мне теперь нужно сказать: была! Потому что завтра я ее потеряю, подружку мою, Банджо. Банджо, Банджо, Бамбарабанджо и ближе тоже, Бимбилибом всех милей, Банджо, Банджо, Банджо, одна-одинешенька, банджелетка, Банджо, бай, Моя нежная милая Банджо, Больше нету рядом твоей тонкой шейки, Даже тоньше, И самой тебя нет несказанно близко. Мои письма, Банджо, были сплошное вранье… а теперь я уезжаю. У меня в кармане билет: 17.084. Нидерландская Королевская Компания. Просто едешь по этому билету — и ты в Эквадоре. Завтра мы — я и билет — отбываем, Отправляемся в город Кито с именем колким, как нож.{24} Когда я вспоминаю об этом, то весь сжимаюсь; А мне говорят: «Так пусть она едет с вами». Ну да, ведь мы и просили всего лишь о маленьком чуде, эй вы, наверху, лентяи, вы — боги, архангелы, праведники и феи, философы и братья по духу, которых я так любил, — Рейсбрук и Лотреамон,{25} ведь сами-то вы себя не считали нулем в квадрате; одно только небольшое чудо — вот все, что нам было нужно — Банджо и мне. В песне моей ярости скрыто яйцо, А в этом яйце — мой отец и мать и все мои дети, И во всем этом вместе — радость и грусть вперемешку и просто жизнь. Грозные бури, которые меня выручали, Дивное солнце, которое сбивало с пути, Во мне обитает сильная застарелая злость, А с красотой разберемся позже, Вообще-то я огрубел только снаружи; Вы бы знали, каким я остался мягким внутри. Я сразу и гонг, и вата, и снежная песня. Я так говорю и верю, что так и есть. Жила-была как-то крыса, И уж так ей досталось, Нет, надо сказать, это был баран, И его, должно быть, так придавило, Хотя нет, это, честное слово, слон, И притом, учтите, Один из огромного множества африканских слонов, Которые все слегка маловаты ростом, Так вот, его уж так придавило, А потом шли крысы, а после — бараны, И так их всех придавило, И был еще один негодяй, И уж этого так придавило, И не одного негодяя, И не просто зажало… не просто придавило… О какая тяжесть! Все уничтожить! И ошметки Тварей земных — туда же! Безотказно чарующий лик разрухи! Безупречный головомой, о Боже, зовем тебя в голос. Заждался тебя наш невиданно круглый мир. Ну, заждался. Всё — в лепешку! О безупречный Боже!