Чтение онлайн

Настал вечер, один человек решил, что это сигара, поднял мимику и жутко испугался.

Я был зародышем.

Моя мать будила меня, когда ей случалось подумать о г-не де Хаха.

Одновременно со мной иногда просыпались и другие зародыши, когда их матерей били, или они прикладывались к спиртному, или были в исповедальне.

Как-то вечером нас было семьдесят зародышей, мы беседовали: из живота в живот, на расстоянии, а каким образом, я не очень понимаю.

Потом мы больше никогда не встречались.

Он мирно посмеивался. Бывало, подойдешь к нему с палкой. Он ее в два счета ломал, но, быстро раскаявшись в своем поступке, сам же вкладывал тебе в руки целой и невредимой. И бесполезно искать, в каком месте она была сломана.

Но если человек приближался и пытался схватить его в охапку, такого

он совал к себе в карман. А в карманах у него удушье и смерть. Когда человек начинал пованивать, он его выбрасывал из кармана. Человек падал вниз, ломая себе хребет.

Он являлся со страшным шумом и сам весь дрожал, хотя мог растоптать разом человек десять и все хозяйство, принадлежащее этим десяти человекам.

Все на него забирались, так уж повелось. Тогда он показывал, на что способен. Проходя, он расшвыривал дома направо и налево и за спину, но потом ставил их на землю с такой аккуратностью, какая появляется только с давней привычкой, словно носовой платок убирал в карман. И никто не удивлялся, разве что иногда молоденькие щенки.

Я сделал из хлебного мякиша маленькую зверюшку вроде мыши. Не успел я закончить третью лапку, как она дала деру… И скрылась в ночной темноте.

В Африке верблюдов расталкивают слоны и старые бегемоты.

Даже конным и самым бравым жандармам еще ни разу не удалось задержать солнце и доставить его куда следует.

Близорукие тигры прыгают недалеко.

Лысый индеец неуязвим для мщения.

В Маюмбе бывает, что крокодилы вдруг прокашляются, выплывут со дна речки и съедят рассеянных игроков в кости.

По ночам пруды поднимаются{17} и говорят: «Мы теперь не мертвые». Они поднимаются, собирая воду вокруг себя в мешки. Когда они уходят, на их месте остаются огромные ямы, а они отправляются по дорогам, перекатываясь и виадукаясь друг с другом, высоченные, как соборы, и наклонные, как бочки.

Поначалу они прозрачные, но скоро желтеют, коричневеют или чернеют: это зависит от того, какие муравьи — желтые, коричневые или черные — облепят их по дороге. От всего этого (от тяжести муравьев) они устают, договариваются между собой и решают: «Ладно, пожалуй, отложим наш уход на завтра, ну да, на завтра», и возвращаются, куда медленней, чем уходили, возвращаются в свои ямы, приминая камыш.

Там мы их и видим по утрам после завтрака. Но только вот… как все это происходит, если в пруду есть утки?

Куры яиц не несут. И вообще никто не несет — куры их из земли выкапывают.

Злые слоны лишаются права носить хобот.

У клоунов не бывает отцов; ни у одного клоуна нет отца; потому что такого и быть не может.

Пробирка, полная бабочек, ничего не весит, если только бабочки не уснут; отец говорит, что она весит килограмм, но он никогда не смотрит на бабочек.

Мне не удается отдохнуть, моя жизнь — сплошная бессонница,{18} я не работаю, не сплю, я занят только бессонницей: то душа моя бродит, а тело приляжет, то душа приляжет, а тело бродит, но сна для меня нет, у меня в позвоночнике свой ночник, и его никак не потушишь. А может, это благоразумие не дает мне уснуть, потому что мне надо искать, искать и искать, и то, что я ищу, может найтись абсолютно где угодно, ведь что я ищу, я и сам не знаю.

Сердце у меня кошмарное, всегда найдет повод биться. Весь день оно в волнениях — не сердце, а молоток, а я для него стенка, и оно заполняет собой весь мир. Я выхожу из дому, еду в Индию, но, увы, вместе со мной едет мой молоток, и для меня ничего не существует кроме него, он не дает мне ни на что посмотреть, мало того, как раз по этой причине мне пришлось отказаться от изученья наук, от заработка и вообще от всего.

И бряк и брык и брысь братан брык в брюк брось

брюкву баран бряк в брюх и прыгбрыкбрякблямбум трамтарарам всем козлам по рогам — бам! как дам! всем сестрам по серьгам! блям блям! смешно на вас гля… и страшно вас слу… и больно черт знает где ну это у всех эй вы там на помойке Земли на помойке да в грязь лицом как ощущенье? на помойку не ходят себя показать, если только и можешь, что ветры пускать,— тут ни в койку ни на помойку ни лялятополя и главное господа писатели ни одной своей книжки перечитать Ух ненавижу тебя Буало бред брехня барахло быдло бурда мурло бармалей дуралей на, жуй не жалей. Он чорк его хлюпом оземь И чвак и курдык и чумесит до самых почилок И шмац его в клювер и ну его дры по сопатке И растелемонил в писель Размокрячилхапец А тот постоял, плюхскопытнул, растек и в куски Видать, ему скоро каюк Вот он подхватился, слепился… нет, поздно Сколько ни вейся веревочка — вот и конец Абар! Абар! Абабар! Нога отвалилась! Рука пополам! Кровь захлестала! Буль-буль, В его животе в кастрюльке спрятан большой секрет, Все злючки в округе рыдают в платочки — Вот ведь, ну надо же, вот ведь… Посмотрим на вас! Да, и мы тоже, мы тоже ищем Большой Секрет. Выплескивайся, сердце. Довольно — повоевали, Скорей бы уж помереть. Мы ведь держались храбро, Сделали что могли. Давай, душа, Наружу — или останься, Настало время решать. Не броди в моем теле на ощупь, То спеша, то сбиваясь с дороги. Наружу — или останься, Настало время решать. Я больше так не могу. Властители Смерти, Я не клял вас и не отбивал в вашу честь ладоши. Смилуйтесь, я вернулся из ста путешествий Без багажа, без учителя, без богатства и славы, Вы всесильны, бесспорно, но вы же любите шутки, Пожалейте безумца: до барьера еще далеко, А он вам кричит свое имя заранее — прямо отсюда. Возьмите его в полет, Пусть попробует, может, привыкнет к вашим манерам и нраву, И правда же, что вам стоит, — помогите ему, прошу вас.