Помоги мне...
Шрифт:
— Так зачем ехать? Разве нельзя взять у него интервью прямо в Москве?
— Никто не верит, что он жив, даже наш посол. Он, ну, этот заложник, сам говорит, что его слова смогут подтвердить только те, кто знает его лично: друзья, знакомые. А они, сами понимаете, в Минске.
— Гм... значит, говоришь, потрясающий материал? — задумчиво протянул шеф. — Откуда вообще взялся этот мужик?
— Американцы передали его российскому послу, — с готовностью пояснил Шилов.
— Какие американцы? Как он попал к американцам? Ты, стажер, может это — принял по случаю благополучного возвращения? —
— Ни капли, Пал Семеныч. Но все так сразу не объяснишь, тем более по телефону. Я ж говорю, запутанная история...
— Ладно, поезжай, — подумав немного, сказал Сухоруков. — Черт его знает, может и правда, в этом что-то есть?
— А командировочные расходы потом оплатите? Проезд там, проживание, если понадобится.
— Давай так, стажер: если ты действительно привезешь в редакцию сенсацию, получишь не только командировочные, но и приличную премию. Если нет — «никогда ты не станешь майором»!
— Не понял, Павел Семенович.
— Эх ты, стажер! Это же Высоцкий!
И главный редактор отключил мобильник.
Ну что ж, это уже кое-что. Шеф не сказал «нет» — и то ладно. Шилов сунул телефон в карман и направился к кассам.
38
Вагон был полупустым, и в купе они с Шиловым оказались одни.
Зданович свел на нет новую попытку честолюбивого журналиста разговорить его и тем самым начать разработку сенсационной жилы немедленно. «Потом, Виктор, потом», — вяло отмахнулся он. Едва поезд тронулся, Ник лег на нижнюю полку и, к немалому разочарованию Шилова, отвернулся к перегородке.
— Чай хоть будете?
— Нет, — глухо отозвался Зданович.
Вскоре он забылся тяжелым и странным сном.
Ему снилось, что он пытается читать Алле свое стихотворение, которое нравилось ей больше всего, — и никак не может вспомнить его полностью. «Одинокая ночь, одинокий рассвет...» —что там дальше? «Одинокая ночь, одинокий рассвет...»Он спросил себя: зачем ей нужны эти стихи про одиночество сейчас, когда они вместе — и теперь всегда будут вместе?
Потом она принесла ему гитару и села напротив, выжидательно глядя, а он, взяв инструмент, вдруг обнаружил, что на нем нет ни одной струны и ему не удастся извлечь ни звука. И тогда Алла стала смотреть на него как-то по-другому — словно прощалась с ним навсегда... Во сне он очень отчетливо, почти реально чувствовал на себе этот взгляд и ему стало страшно: Алла словно вычеркивала его из своей будущей жизни.
«Ну, да, я же сам просил Чиму отправить ей письмо, если со мной что-то случится! —вспомнил он. — Теперь меня нет!»
И словно в подтверждение этого появился российский посол и стал тыкать пальцем в какой-то лист бумаги, злорадно повторяя: «Вас нет, господин Зданович или как вас там! Вас нет! Вот, читайте!»Ник взял бумагу, но не успел разобрать ни слова, потому что зашелся в мучительном кашле. Он не успел прикрыть рот, и брызги разбросались на листе
неким кровавым созвездием.Зданович подумал: «Говорят, что смерть во сне — самая легкая и желанная смерть, но я не могу умереть сейчас, потому что должен увидеть Аллу...»
И он не умер, а проснулся — и храп Шилова с верхней полки вернул его к действительности.
Он лежал, уставившись в потолок, по которому время от времени пробегали полоски света снаружи, и пытался понять, что может означать этот странный, похожий на бред, сон.
И затерявшаяся в памяти строчка вернулась к нему...
«Одинокая ночь, одинокий рассвет, оборвавшийся сон, непонятный, как бред...»
Тогда, успокоенный, словно он решил для себя трудную задачу, Зданович вновь заснул — на этот раз без сновидений — и проснулся лишь под утро от громкого голоса в коридоре:
— Минск-Пассажирский!
Поезд замедлял ход.
За ночь к ним в купе никто так и не подсел. Николай оторвал горячую щеку от подушки и обнаружил на наволочке большое темное пятно. Он сел, перевернул подушку другой стороной: если пятно увидит проводница, скандала не избежать. Верхняя полка заскрипела. Оттуда свесился угол одеяла, потом ноги Шилова.
— Доброе утро, — проговорил Виктор, спустившись, и хотел добавить: «Как спалось?», но, взглянув на изможденное, блеклое лицо своего попутчика, передумал.
За окном появились знакомые очертания нового вокзала.
На Привокзальной площади Зданович с трудом отделался от нетерпеливого журналиста, горевшего желанием сию же минуту ехать с ним и приступать к работе. Тот с неохотой согласился подождать хотя бы до завтра, записал его адрес, телефон и отправился на почтамт посылать в Москву свой материал, предварительно поменяв в пункте обмена валют тысячу российских рублей. Здановичу он оставил десять тысяч белорусскими.
Николай направился к стоянке такси, но еще на подступах к ней был перехвачен частником, молодым парнем лет двадцати пяти в потертой и поцарапанной кожаной куртке явно турецкого производства.
— Куда ехать, мужчина?
Он назвал адрес.
— Семь тысяч.
За то время, что он не был в Минске, цены на такси не могли подняться почти в два раза. Но спорить не было ни смысла, ни — главное — времени. Пик вяло махнул рукой:
— Поехали. Только быстрее.
— А я медленно не езжу, — заверил шофер, поигрывая ключами.
Ник сел в машину. Вытряхнул из коробочки американскую таблетку. Последнюю. Положил в рот, с трудом проглотил. Потом прижался горячим лбом к прохладному стеклу. Водитель, включая передачу, внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал.
Такси выехало на площадь Независимости, миновало Дом Правительства и понеслось в потоке утреннего транспорта. Ник закрыл глаза.
...Только бы онабыла дома. Он прижал ладонью кнопку звонка.
Ради этой секунды он жил — с того самого момента, как понял, что умирает. Он не мог, просто не мог позволить себе умереть там, в сыром погребе, в отряде Абдулхамида, в американском госпитале или в самолете МЧС, пока не увидит ее. Теперь, через несколько мгновений, это случится — и можно отпустить тормоза.