Чтение онлайн

— Вы на меня обижаетесь? — спросил я.

— Нет, за что?

— За то, что я пришел без приглашения? Не ждали?

— Не ждала.

Еще одно такое слово, и я уйду. Но почему-то опускаюсь на скамейку, сижу молча, смотрю себе под ноги.

— Почему вы не приходили? — спрашивает она.

— Был в ротах.

— Только поэтому?

— А почему же еще?

— Мне показалось, была другая причина. Я ведь ждала вас. Особенно на праздник. Неужели у вас в тот вечер ни разу в сердце не кольнуло?

— Я просто не посмел.

— Я так и подумала. —

Она склонила голову мне на грудь и тяжело вздохнула. — К тому же опять плохой сон видела. Будто мама моя шла мне навстречу вся в черном… Говорят, почти весь Ленинград вымер. Она у меня одна-единственная. Я против ее воли пошла радисткой. Думала, в тыл к противнику забросят, буду какое-нибудь важное задание выполнять, а оказалась в танковом полку. Целыми сутками сижу тут в машине.

— Но разве этого мало?

— Может, меня не взяли разведчицей только потому, что с первых дней войны отец числится в списках без вести пропавших.

— Он кем был у вас?

— Старшим политруком.

Неожиданно кто-то открыл дверь и стал подниматься по ступенькам лесенки.

— Хозяйка дома? Принимайте гостей.

Прибыл Климов. С ним лейтенант Шевчик, сонливо склоняет голову набок, как бык.

— Вам кого нужно, товарищ гвардии капитан? — остановила Климова рукой Марина.

— Вас, дорогая. Только вас. — Он еще не видит, что я сижу здесь.

Марина уже в наушниках, старается показать, что она занята, на дежурстве.

Шевчик толкает Климова, тот оборачивается и замечает меня:

— О, да мы, оказывается, запоздали! Тут уже комсомол занимается воспитательной работой.

Я вышел, надеясь, что и Климов выйдет, но он остался. Поджидаю его у машины, на крыле которой сидел Шевчик.

Высокая полная луна сияла над лесом, по всему небу яркая россыпь звезд. Дымы солдатских костров повисали над верхушками деревьев. В той стороне, где проходила линия фронта, рассеянное зарево. Вспыхивают ракеты. Поднимаются и гаснут, будто их кто-то задувает.

Слышно, как разговаривают Марина и Климов.

— Разве вы не знаете, что в машину с рацией нельзя заходить посторонним?

— Всё мы знаем, Мариночка. Поэтому и предлагаем прогуляться. Где ваша подружка? Пусть подежурит. Скажите, что я просил.

— Уходите!

— Не надо так категорически.

— Что же делать, если вы не понимаете русского языка.

— Все ясно. Ухожу.

Мы втроем направились к дороге.

— Тебя тоже выдворили? — спрашивает Климов.

— Тоже.

— Ничего, еще не все потеряно. — Он посмотрел на свои танковые часы со светящимся циферблатом. — Можно навестить госпиталь. Хорошим шагом два часа туда, два обратно.

— А зачем?

Он рассмеялся:

— К девочкам, старина! К девочкам.

— К тому времени девочки уже спать будут.

— А мы разбудим.

Я решил любой ценой задержать их: попадутся на глаза корпусному начальству, будет шум.

— Напрасно, хлопцы, — говорю. — Все девочки там давно уже заняты.

— Вполне возможно, — соглашается Климов. — Люди не терялись. Только мы лопухи. Так идем или нет?

— Нет.

Шевчик

колеблется, молчит.

— И ты трусишь? — говорит ему Климов. — Подержи себя за коленки, если не хочешь подержаться за коленочки какой-нибудь сестрички в белом халате. Ты не смотри на Михалева, он отправит нас спать, а сам к ней… Я все понял! — погрозил он мне пальцем. — Но я тебе не завидую. Не та ты птица, чтобы она тебе досталась. Зря стараешься. Или лови момент. Промедление смерти подобно! Но ты всегда был не от мира сего. Представляю, о чем ты с девушками толкуешь, когда остаешься с ними наедине. Наверное, стихи читаешь? А потом они перед тобой недотрог изображают. А женщина есть женщина. Что ты с ними на нежность нажимаешь?

— Может, ты в чем-то и прав, но хватит.

— Я молчу. Только не обижайся. Я ведь мелю всякий бред не от хорошей жизни. Если бы я кого-нибудь любил и меня любили, может быть, и я пел бы соловьем. А так… Пока не поцелует болванка. Она нас не чурается — и ротных и взводных. Пропахших газойлем и пылью. Ты ведь сам все знаешь, такой же, как и мы.

— Идемте, ребята, спать. Наши девушки от нас не уйдут.

Климов стал обнимать меня:

— Разреши, я тебя поцелую за это!

— Не стоит.

— Нет, стоит. Ты сам еще не знаешь, что ты сказал!.. А теперь можно и по домам. Подурачились, и хватит. Уснем с верой в любовь… И на кой черт эти девчата на фронте! Только мутят души у нашего брата. Моряки мудрее, они на флот баб не пускают. Будь здоров! — Климов взял Шевчика под руку, и они зашлепали мокрыми сапогами по лужам.

Чернова отправили в роту. На марше у колымаги отказало рулевое управление, и она врезалась в дерево, радиатор пробило насквозь в нескольких местах. Ремонтировать ее не стали, бросили на дороге. Глотюк верит, что Чернов умышленно разбил колымагу, чтобы избавиться от нее, — трофейная, никакого ответа.

Еду на танке. Дремлется, поэтому на всякий случай пристегнул себя ремнем к скобе на башне, чтобы не свалиться под гусеницы следом идущей машины. Качает и бросает. И пыль, и грязь, и мазут — все на мне.

Часто со мной едут на броне десантники. Ребята неразговорчивые, их тошнит без привычки, держатся за жалюзи двумя руками. Молча сидят, не отвлекаются, не спят. Видимо, боятся танка. И уважают его, броневого дьявола.

Ночью, в темноте, на каждом привале командиры стрелковых взводов бегают от танка к танку и пересчитывают своих десантников.

— Раз, два, три, четыре… Все!

И опять едем дальше.

Рычат двигатели, вздрагивают лесные опушки, качается луна в небе. Едем и едем вдоль линии фронта. Что там задумали наши генералы? Наверное, какой-нибудь новый котел готовят для фрицев.

На обочине дороги машина с рацией. Такая же, как у Марины. Громоздкая, напоминает нашу колымагу-покойницу, за которой гонялись немецкие самолеты. Ехать в кузове такой машины все равно, что в железном ящике. Ничего не видишь и не слышишь. Без привычки жутко. А девушки ездят.