Чтение онлайн

— Такой в танкисты не пойдет!

Все уплетают соленые огурцы и тушеное мясо. «Артисты» мои торопят: пора начинать. А майор Глотюк медлит.

— Гости еще не созрели для восприятия, — шепчет он мне на ухо. — Не волнуйся, увидишь, все пойдет на «бис».

Наконец он моргнул: давай! Мы распахнули плащ-палатки на импровизированной сцене, и пятьдесят глоток рванули: «Броня крепка, и танки наши быстры…» Генерал стал подтягивать. Он участник боев на Хасане или на Халхин-Голе. Глотюк все рассчитал, просил открыть концерт именно этой песней. И вот уже весь полк поет. Наверное, слышно вокруг на сто верст.

— Теперь валите

все, что можно! — махнул рукой Глотюк, но, взглянув на замполита, добавил: — Лучше по программе, конечно.

Я понимаю, что исполнением мы не возьмем, но программа нас вывезет — блеснем содержанием. У нас есть и классические романсы, и солдатская пляска, как у корпусного ансамбля.

Вдруг с самого дальнего края брезента, где расселись лейтенанты — командиры машин и взводов, кто-то запел под гитару шуточную песню танкистов, неизвестно кем сложенную:

А первая болванка Попала тапку в лоб…

Я бегу туда, прошу:

— Ребята, прекратите!

Они смеются и продолжают:

Эх, любо, братцы, любо, Любо, братцы, жить, В танковой бригаде Не приходится тужить!

Смотрю на начальство — и командир полка и замполит спокойны. А генерал подпевает. И лейтенанты начали еще дружнее: «Почему ты вместе с танком не сгорел?»

Ухожу за сцену, а вслед мне слышится:

Вы меня простите, — Я им говорю, — В следующей атаке Обязательно сгорю!

Подвели ребята. Мы уже не пытаемся объявлять свои номера, решили сделать перерыв, а потом показать второе отделение.

Три гармониста сидят на скамейке.

— «Цыганочку»! — заказывает капитан Климов. — Да пореже. Эх! — И он хлопнул ладонью по каблуку.

Вроде бы и красиво начал, будто нарисовал что-то в воздухе носком сапога, а не вышло. Кирзачи слишком тяжелы, да и без помоста нет грохота. Попробовал и быстро сел.

Тихие звуки танго поплыли над развалинами: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…» Как будто из какого-то далекого века. В такт медленному ритму музыки мужские пары вяло передвигают ногами по лужайке. Сидя на брезенте и закусывая огурцом, я хмуро и с болью смотрю издали на них.

Никто не захмелел, только капитан Климов куражится:

— А помните, когда мы брали…

— Энскую высоту, — подсказывает кто-то.

— Города! Вся планета на нас смотрела.

— Верно, гвардии капитан! Верно, но все же лучше помолчите, — сказал замполит.

— А почему я должен молчать?

— Хотя бы потому, что я вас прошу.

— Понятно, товарищ гвардии майор. — Но сам не прекращает говорить, вспоминает последнюю разведку боем.

Я останавливаю его:

— Тихо. Глотюк хочет что-то сказать.

— Подумаешь, Глотюк. Я сам себе Глотюк! Я ротой командую. А могу…

Глотюк смотрит на него, как на ребенка:

— Батальоном можешь?

— Могу и батальоном. И буду командовать! Вот истинный крест! — крестится он и смеется. — Рота — справа, рота — слева… Углом вперед. И в дамках!

Все хохочут. Глотюк

добреет. А замполиту не нравятся эти штучки Климова, он ворчит:

— Не перебродивший, как иной квас.

Климов сделал вид, что не слышал слов замполита, но сразу нахмурился, замолчал.

Командиру полка принесли какую-то телеграмму, он прочитал ее и передал начальнику штаба:

— Огласи.

Все устремили взгляд на Глотюка. Он не спеша встал, выждал, когда установится тишина, и тише обычного сказал:

— Дорогие товарищи, получен приказ о награждении наших танкистов.

— Ура!

— Кто громче всех кричал?

— Климов!

— Гвардии капитан Климов, подойдите ко мне.

Климов поднимается с брезента и идет демонстративно, почти строевым шагом, твердой походкой.

— Поздравляю вас с орденом…

Все хлопают. Глотюк зачитывает телеграмму, просит Климова взять кружку, они чокаются и выпивают, потом обнимаются. На счастливом лице Климова слезы. Он вытирает их белоснежным платком, который у него каким-то чудом еще сохранился.

Под аплодисменты были зачитаны и фамилии других награжденных. Глотюка начинают качать.

— Знаете, лешие, кто вам наградные пишет! — громко смеется Глотюк. — У меня в обиде не будете. Но трусов не люблю! Обожаю танковые войска!

Уже поздно вечером, к шапочному разбору, принесли еще одну телеграмму — приказ командующего фронтом. Первой в списке награжденных стояла фамилия майора Глотюка.

— А я и не верил уже! — сказал он, застеснявшись.

Чем больше я думаю о Васе Кувшинове, тем с большим уважением начинаю относиться к его загадочной должности. Самой неприметной. Глотюк в чем-то прав. Орденов здесь высоких не получишь: не ты, а другие ходят в атаку, решают успех боя. Но не за ордена же мы воюем! Если бы Вася Кувшинов не был примером для остальных, он бы не вызвался идти добровольно к нашим окруженным танкам.

А ведь он похоронен без единого ордена. У него не было даже медали.

Посмотрим, что скажет об этом начальник штаба. Я только еще не знаю, просить мне или требовать. Просить — это даже немножко унизительно. Опять начнет: «Нет субординации».

— Товарищ гвардии майор, почему до сих пор не награжден комсорг Кувшинов?

— Я должен отчитываться? Да? — Он отложил в сторону папку с какими-то бумагами и почесал бровь над прищуренным глазом. — Ну и умеешь же ты подвернуться под руку не вовремя. Положение на нашем участке фронта было тогда очень сложное. Наступление приостановилось — никого не награждали… Это, пожалуй, хорошо, что ты напомнил. Надо бы ему подготовить представление на орден Отечественной войны. Можно будет потом награду переслать матери.

— Спасибо, товарищ гвардии майор.

— Для комсомола всегда рад послужить верой и правдой.

Я застал ее в раздумье. Не знаешь, как подступиться, будто ее подменили.

— Что с вами?

— Ничего особенного.

— Но почему у вас такое плохое настроение?

— Может же быть оно у меня и плохим.

— Может.

Безразлично смотрит на зеленоватый глазок, который все время мигает. Полк боевых действий не ведет, но рация включена на всякий случай — для связи с корпусом. Вдруг поступят срочные распоряжения.