Чтение онлайн

– Простите?

Я не сразу поняла, что он имеет в виду Иосифа, но прежде чем успела поправить, мистер Бенджамин заговорил снова:

– Родословная Иисуса дважды повторяется в книге, которую преподобный дал мистеру Бенджамину. Два автора… их имена… – Он замолчал, прищелкнул языком и задумался, почесывая выступающий подбородок. – Лука и Матфей, да, да. Так и есть. Два автора говорят, что Иисус принадлежал к роду Давида через Иосифа, то есть Святого Рогоносца. Я это помню. Лука писал: «Иисусу было около тридцати лет, когда Он начал Свое служение. Он был, как все думали, сыном Иосифа, предками которого были Илия» [9] , а у Матфея: «Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от Которой родился Иисус,

называемый Христос» [10] , – от такого шквала слов Мистер Бенджамин задыхался. – Понимаете, о чем я?

– Понимаю.

Я и сама задавала похожий вопрос в школе для дочерей священников. После чего мои отхлестанные за дерзость ладони ныли несколько дней. Когда я, стискивая зубы от боли, писала о произошедшем Лаону, завитки букв выходили совсем кривыми. Оглядываясь назад, можно сказать, что боль и раненое чувство справедливости отвлекли меня от этого вопроса. Ответ на него я так и не нашла.

– Так… так почему же настолько важно происхождение Иосифа?

– Что ж, – я сглотнула, смущенная внезапностью темы, – вопрос очень интересный.

Ответы, которыми я забавлялась в детстве, принялись шуметь и ссориться у меня в голове, точно стадо гусей. Быть может, Матфей и Лука ошибались, и именно Мария была в родстве с Давидом (но если они ошибались в этой детали, то в чем еще могли оказаться неправы?). Быть может, усыновив, так сказать, Иисуса, Иосиф присоединил Его к своему роду (но даже тогда две родословные значительно расходились, а это подразумевало, что один из авторов все-таки заблуждался). Быть может, Матфей и Лука старались в интересах тех, кто считал, что Мессия должен происходить из дома Давида (и если так, то насколько дурна ложь, сказанная ради поддержки чего-то истинного?).

Я вспомнила ответное письмо Лаона, полное сочувствия и ободрения. Его рука тоже дрожала, однако я понимала, что это от гнева, а не от боли.

Мои мысли вернулись к оконной розе в обшитой деревянными панелями и напоминавшей изогнутый трюм корабля часовне Уайтхеда. Она была построена в честь миссионеров-мучеников. Я всегда считала, что именно там у Лаона случилось озарение, хотя он никогда об этом не рассказывал. Однако витраж над дверями не имел отношения к миссионерам. На нем была изображена родословная Иисуса – в центре Давид, а в лепестках каждый из предков. Их имена были выписаны черным – и едва читаемым – готическим шрифтом. Но все это яркое великолепие тоже не давало ответов.

– Мисс Хелстон?

Мистер Бенджамин смотрел на меня своими большими карими глазами. Взгляд его полнился тем доверием и надеждой, которые присущи собакам.

Склонив голову набок, он ждал моих слов.

– Я… я думаю, вы должны спросить Лаона, когда он вернется.

– Весьма мудро. Я спрошу преподобного! – Гном кивнул и побрел прочь, словно ответ его устроил.

Но сама я была недовольна. Вопрос продолжал меня преследовать. Я задумалась о том, где могли бы храниться книги моего брата. У него был свой экземпляр «Симфонии» Крудена [11] . Но мне не удалось найти не только кабинет брата или какую-нибудь домашнюю библиотеку, но даже ту комнату, в которой я обнаружила покрытые пылью бумаги.

Оставалось лишь штудировать собственную Библию, погружаясь в главы Заветов. Но прежде чем у меня появилось достаточно времени, чтобы разобраться во всех хитросплетениях двух родов Иосифа, мистер Бенджамин приковылял с очередной богословской проблемой.

– Мисс Хелстон, можно ли искупить грехи, в которых не раскаиваешься?

– А разве смоковница была прощена Иисусом? Должны ли мы вовсе перестать есть инжир, или проклято было лишь одно дерево?

– Если Иисус, Господь наш, был рожден человеком, чтобы взять на себя грехи людей, то должен ли был Он родиться фейри, чтобы взять на себя наши грехи? Или Божественный Завет простирается и на людей, и на фейри, раз он охватывает не только потомков Авра-ама?

Дом брата стал для меня местом с вопросами без ответов. Со временем родословная Искупителя превратилась просто в одну из множества загадок, которые преследовали меня во снах.

Мисс Давенпорт появлялась ежедневно и составляла мне компанию. Первые несколько дней я вежливо потакала ее желанию сидеть в верхней комнате со спицами, беседуя об особенностях петель и обучая ее вывязывать пятку на носке.

– Так славно делать иногда все своими руками, – произносила она, – другие способы просто не могут доставлять столь чувственное удовольствие.

Пряжа, которую она приносила, была невесомой и под щелканье спиц превращалась в легкую пену рядов. Каждый стежок был для меня шагом назад – к Йоркширу и моему прежнему бесправному заточению. Я вспоминала, как, будучи компаньонкой, так же сиживала с мисс Лусией Марч, а позже, несмотря на звание гувернантки, проводила столько же времени за штопкой носков, сколько за воспитанием юных умов.

Верхняя комната была светлой. Если бы замок находился в мире смертных, я предположила бы, что изогнутые стены служат доказательством того, что раньше тут располагалась часовня, но это было совсем не так. Прерывавшие монотонность камня витражи были явно более поздним добавлением. На одном из них мрачные средневековые краски закручивались в спирали, из-за чего полный танцующих пылинок свет разбивался на темно-красные пятна. На другом был изображен рыцарь, сражающийся с клубком змей. Учитывая разнообразие стилей и форм, витражи были, вероятно, взяты из какого-то иного места и установлены здесь одним из предыдущих хозяев замка. Интересно, кто жил здесь до Лаона и преподобного Роша? И как тогда называлось это место?

– Эти окна немного напоминают мне дом Ариэль Давенпорт в Спиталфилдсе, – сказала мисс Давенпорт. – У нас там были, конечно, не витражи, но по всему фасаду шли окна со свинцовыми переплетами. Поэтому хватало света, чтобы ткать. У нас было три станка, и наши руки никогда не знали праздности.

Быть может, из простого желания избегать других тем, но она частенько рассказывала о своем прошлом в мире смертных. Иногда я думала, что это всего лишь способ отвлечься, но порой мне действительно казалось, что ей хочется большего.

– Что же вы ткали? – спросила я, чувствуя себя провинциалкой. Мне, выросшей в далеком от всего мира крошечном Бердфорте, и Спиталфилдс, и сам Лондон казались невообразимыми.

– Шелк. В тех краях все занимались торговлей шелком. Малыши его сматывали и собирали. А мне так хотелось быть полезной. Я просила и умоляла научить меня ткать пораньше. Помню, что приступила к обучению, едва руки начали дотягиваться до края станка.

– Должно быть, они гордились вами.

Мисс Давенпорт коротко рассмеялась:

– Мне доставались одни тумаки. Мастерица я никудышная. Столько хорошего шелка было потрачено впустую.

Я улыбнулась ее шутке, но мягко добавила:

– Я тоже училась не слишком быстро.

– Отец Ариэль Давенпорт постоянно рассуждал о четвертом станке, но я так и не приноровилась к работе. Со всеми этими окнами в комнатах было холодно, зато всегда светло. – Ее глаза смотрели уже не на меня, а на стаю темных пичуг на витраже. – Мы работали под пение птиц. Видите ли, у нас на крыше расставлялись силки.