Побег
Шрифт:
— Значит, это ложь. Не причина. Ты хочешь запереть меня в клетке лжи.
Он усмехнулся, когда она отпрянула.
— Тогда как насчет причины? Я знаю, что люди говорят о тебе, о нас, и как сильно ты хочешь просто исчезнуть. Ты не очень хорошо умеешь прятаться, и для меня очевидно, что ты недовольна жизнью, которую выбрала. — Его голос смягчился, став ласковым. — Так перестань убегать.
— Нет, — отрезала она. — Никогда.
— Конечно, — сказал он. — Ты, наверняка, устала. Никогда — это очень долго. — Он протянул руки. — Позволь мне обладать тобой. Ты
— Я, — заявила она холодно, — предпочту пол.
— Что ж, Вэл, — проговорил он, опуская руки. — Если ты выбираешь роль рабыни, я буду распоряжаться тобой, как рабыней. Связанная и обездвиженная — вот что я предпочту. Я могу быть очень неосторожным, когда позволяю своему пылу взять верх. Особенно, когда речь идет о тебе.
Когда она упрямо осталась на противоположной стороне кровати, он поднялся и схватил ее. Вэл вскрикнула, но звук быстро затих, когда она вспомнила, где находится. Не то чтобы гости внизу могли ее услышать из-за всей этой суматохи.
Гэвин поудобнее прижал ее к себе, по-новому оценив тонкое шелковое платья сестры и нежные кружева лифа. Его сестра, наверное, очень расстроится, узнав, как эффектно оно смотрится на сопернице, сухо подумал он.
— Ты мерзкий безумец, — твердила Вэл. — Женоненавистник, психопат, жестокий…
— Не заставляй меня краснеть, — пробормотал он.
— Как будто ты можешь. — Голос Вэл звучал высоко и тонко от ярости, несмотря на дрожь. — Ты не чувствуешь ничего ни к кому, кроме себя. Тебе нравится причинять боль людям. Это то, что тебя заводит.
— Это не совсем так. — Гэвин провел костяшками пальцев по центру ее ребер. — Я бы сделал тебе больно сейчас, если бы это было все, чего я хотел. Убить тебя еще проще. Я бы просто перерезал тебе горло. — Пальцами он коснулся ее шеи. — Вот здесь. Под челюстью.
Она схватила его за запястье. Он сопротивлялся, давая ей почувствовать свою силу.
— Ты не сможешь остановить меня, — заявил он. — Даже если бы захотела.
— Тогда сделай это, — всхлипнула она. — Сделай это, ублюдок.
«Бедняжка Вэл». Он расслабил руку, позволяя ей снять ее с шеи. Ее грудь вздымалась, и Гэвин с интересом наблюдал за этим, прежде чем перевернуть свою руку, чтобы накрыть одну из ее собственных. «У нее красивые руки», — подумал он, изучая ее пальцы. Они были почти такой же длины, как и его.
— Я скорее разобью скульптуру «Пьета», чем уничтожу свою работу.
— Я не твоя работа.
— Нет?
Вэл не ответила, но в глазах появилась влага; слезы выделили цвет ее глаз так же, как весенний дождь подчеркивает зелень листвы.
Он смахнул слезы с ее лица, а затем потянулся к выключателю рядом с кроватью, погружая комнату в темноту.
За окном сияла полная луна. Она высветила тело Вэл в серебристых очертаниях, мягких и нечетких, как акварельная краска. Ее неподвижное тело могло бы сойти с одной из картин Фредерика Лейтона. Он всегда считал, что девушка из «Пламенного июня», склонившаяся в покорной позе, очень похожа на Вэл.
— Ложись спать, —
сказал он ей.— И ты даже не трахнешь меня? — спросила она горько. — Как обычно.
— Нет, — он старался не рассмеяться. — Тебе нужны силы.
Гэвин понял, что Вэл заснула, когда ее рука расслабилась на его груди и безмятежно прижалась к ткани его рубашки. Все напряжение с ее плеч спало, как вода, и она прильнула к нему, пульс ее дыхания мягко и ритмично бился у его горла. Ожерелье сверкало, его тонкие линии сходились с изящными гранями ее тела, отражая и его власть, и ее согласие с этим.
Вэл ошиблась; она стала его величайшей работой. Закрыв глаза, он слушал ее дыхание, перебирая пальцами бороздки позвоночника с неспешным удовольствием. Она так отчаянно сопротивлялась его захвату.
Ему было интересно, когда она поймет, что уже попалась.
***
Когда Вэл открыла глаза, солнечный свет струился сквозь воздушные занавески, а Гэвина и след простыл. На его присутствие указывали лишь небольшая вмятина на смятых простынях и ожерелье, застегнутое на ее шее, как обещание.
Вся ситуация казалась сюрреалистичной, словно что-то из ночного кошмара. Она лежала в его руках, не в силах расслабиться из-за страха, что нежные объятия — это какой-то жестокий трюк, который превратится в очередную демонстрацию силы. Этого не произошло, но угроза никуда не исчезла: она оставалась для него игрой, чем-то, что нужно разгадать и победить.
Она не могла помешать ему делать то, что он хотел, даже если его желание сводилось к тому, чтобы причинить ей боль. И какой-то порочной и жалкой ее части было все равно. В каком-то извращенном смысле это давало свободу. Не иметь выбора и не беспокоиться о том, что он окажется неправильным, знать, что ничто из того, что она сделает, не будет иметь значения. Она несла бремя вины много лет, и ей стало казаться, что она, как Атлас, борется под тяжестью мира, пытаясь вспомнить, почему она вообще решила бороться.
Вэл спустилась с кровати, и свободные шелковистые юбки упали вокруг ее ног. Она мельком взглянула на себя в зеркало и быстро отвернулась, сложив руки. Селеста забрала зеленое платье, которое купил Лука, и ей не очень хотелось надевать старую одежду Гэвина, но уже начинало казаться, что придется. Мороз сковал поля за окном, и вряд ли она переживет эту ночь в шелках и кружевах.
Шкаф легко открылся, в спертом воздухе сильно запахло кедром. Вэл сняла с вешалки свитер, мягкий серый, из настоящей шерсти, и прижала его к груди, когда дверь за ней распахнулась.
Лука был одет в охотничью куртку с черными нашивками поверх черно-белой клетчатой рубашки. Его черные брюки подчеркивали эти нашивки и гармонично сочетались с черными кожаными туфлями на толстой подошве.
— П-почему ты так одет?
— Для охоты, — пояснил он, как будто она действительно сошла с ума. Лука заметил открытую дверцу шкафа и свитер в ее руках. — Ты собиралась надеть одежду моего мертвого брата? Это довольно порочно с твоей стороны, Валериэн. И излишне. Я принес тебе кое-что более подходящее.