По лестнице
Шрифт:
– Мам! Нам скучно.
– Порисуйте.
Еще через некоторое время они появляются оба.
– Мам! Я говорю ей, что голубой - это холодный цвет, а она не верит.
– Домой! Вы простудитесь.
Подойдя к подъездной двери, мама громко напутствует детей:
– Теплые цвета - зеленый, желтый, оранжевый. А кто вам разрешил без меня гуашь брать?
Еще пятнадцать минут.
– Мам! Ну что ты такая ненагульная?
– Уйдите! Вы как бледные поганки. Дети подземелья.
– Мы не Емели, - неправильно понимает Маша.
– Мы включили "По
– Вот и бегите, слушайте.
– Ну, ты скоро?...
Еще полчаса. Высовывается сын:
– Мам, мы тут так весело играем. Давай, ты будешь наша мама?
– О, это трудно себе представить, - говорит мама, поворачивая коляску в сторону дома.
– По-моему,
холодает. Может, ты еще и поймешь, откуда взялось выражение "крещенские морозы".
Дома сразу просыпается Володя и громко требует, чтобы его выпустили из коляски. Старшие осаждают маму каждый со своими проблемами. Стараются перекричать друг друга, сердятся.
"По одному, пожалуйста, говорите," - требует мама и тоже сердится. Она судорожно срывает с себя одежду. Достает малыша. Тот все еще шумит.
– Володя, ты - дурацкий, - ругает его сестра.
– Мамочка, вот, что я нарисовала.
– Это что?
– Пейзаж.
– Молодец. А почему облако желтое?
– Это теплое облако.
– А-а... А что это?!
– строго спрашивает мама, указывая на горку печенья в углу комнаты?
– Это наши запасы на зиму. Мы бельчата, - радостно сообщает Степа.
– Немедленно это убери. Еще тараканов тут разведете.
– Мама, мы это печенье на дачу возьмем, - вмешивается Маша.
– Это на лето запасы. бабулечке.
Маме вдруг очень-очень захотелось посмотреть летние фотографии. Скорей бы все переделать. И сесть. Смотреть. Вспоминать.
Вот на этом снимке Маша в расщелине старой сосны, вся в солнечных бликах. Какая хорошенькая!
Вот Степан несется в речку с широко разинутым ртом и горящими глазами.
А здесь они все вместе. Мама такая лирическая, в лиловых тонах, изящная соломенная шляпка, меланхолическое выражение лица. Сидит на лесном пне. На руках ребенок. Можно подумать, что его только что принесли ей какие-нибудь няни. А где-то за кадром усадьба, фонтан, гувернеры. А над ними облако. Желтое. Очень солнечный день.
Мама засыпает, размышляя о том, как трудно представить себе то блаженство, которое ожидает праведников в раю. "Если даже на нашей грешной земле бывает так хорошо".
– Ты спишь?
– папа шепотом.
– А что?
– Как что? Мы же собирались в прорубь. Крещенье же!
– Какая прорубь? Наверное, лед весь растаял.
– Да уже мороз. Пошли.
– О-о-о... Это очень холодный цвет.
– Что?
– Ты получил зарплату?
– А что?
– Где твои космы?
– Был в парикмахерской. Могу же я себе хоть раз в год позволить. Так идем?
И правда, похолодало.
– А можно кое о чем тебя попросить?
– Проси.
– Пройтись с тобой под руку.
Папина левая рука сгибается в локте. Мама выпрямляется и поднимает подбородок. Вот это да!
Без детей. С мужем. На улице. "Жаль, что никого знакомых нет," - сокрушается мамино тщеславие.Ныряют. Раз. Два. Три. Обратно трусцой, держась за руки.
Дома.
– Значит, водка?
– Ну, в честь праздника.
– Тогда и мне налей.
Мама согревается и веселеет. И может быть, действительно, он начнет нормально, как все, выпивать немного по праздникам. И не стоит беспокоиться, ругаться.
x x x
Мама, румяная, вбегает в квартиру с мешком продуктов. Папа спешно одевается, чтобы уйти.
– Февраль... достать чернил и плакать.
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.
Мама, декламируя, обматывает шарфом папину шею.
– Это ты сама сочинила?
– высовывается из комнаты Степа.
– Спасибо за доверие. Это Пастернак.
– Что-что?
– Так ты в субботу придешь пораньше?
– Постараюсь.
– Трезвый?
– Постараюсь. Пока.
Мама строит планы на субботний вечер. Надо бы в гости. Без детей. Ну, со Степой. Может быть, и с Машей. Но без Володи.
– Ты что не знаешь, что маленьким надо уступать?
– слышится между тем Машин голос.
– Ты у нас вредная, как Шапокляк, - говорит Степа.
– Шапокляк мальчики бывают. А я девочка... Шапоклякша...
Маша выходит из кухни.
– Мам, дай каши. Ну что это такая за хозяйка - кашей никого не кормит!
Следом за ней появляется Степа с обмотанной шарфом головой и лыжной палкой в руках:
– Я вызываю тебя на Троянскую войну!
– Не хочу я войну, - сопротивляется "миролюбивая" сестра.
На кухне грохот. Мама под звуки разгорающейся ссоры бежит туда. Володя с опрокинутой табуреткой "в обнимку" валяется на полу, весь присыпанный сахаром. Видно, лез на стол за сладеньким.
Успокаивая малыша, мама вдруг "вспоминает", что субботним вечером надо ведь быть в храме на всенощной. Давненько ей не предоставлялась такая возможность. А когда последний раз причащалась? Пытается сообразить, подметая пол. Смотрит на часы.
– Степан, собирайся на гимнастику.
– Не хочу-у-у!!!
– несется из прихожей вопль возмущенного "воина".
Врывается на кухню еще более возмущенная дочь:
– А почему он первый на гимнастику?!
– Сегодня школьная группа раньше, чем ваша, - объясняет мама, спешно перемывая тарелки.
– Я хочу сначала!
– Степан, ты собираешься?
– Не хочу!
– Две крайности! Я вас обоих сейчас выпорю! Я вас, таких невоспитанных, на дачу к бабулечке больше не
повезу!
Маша замирает. Что это? Ей послышалось? Ее не возьмут на дачу?
– Мамулечка! А что тебе помочь?
– сладким голоском спрашивает дочь, ласкаясь.
– То-то же.
– говорит мама.
– Посуду вот учись мыть.
Маша с готовностью забирается на стул возле раковины и начинает полоскать тарелки под струей воды. Через минуту спрашивает, указывая на себя мыльной рукой: