Чтение онлайн

В комнате больной с мокрой тряпкой на лбу тихо постанывает.

– Мам, Маша сегодня хорошая, она за мной ухаживает, огрызки мои таскает... Почитай

что-нибудь.

– Сейчас. Володю покормлю только.

– Мам, я тоже голодная. Свари ужин... Свари жареную картошку.

Когда все уже распределились по своим кроваткам, мама берет в руки книгу "Сказки и легенды".

– Не-е-ет, я это не хочу. Эта книга какая-то языческая.

– Ты что? Это старинная народная культура. Люди ведь и до Христа кое-что понимали.

– А что они понимали?

– Понимали,

что с ними беда, что Бога они потеряли и сами найти не смогут. Ждали, что он

придет к ним... Ты слушаешь?

– Угу.

– Ты все про Новый год твердишь. А настоящий праздник - Рождество. День рожденья Бога на земле. Его к нам возвращение.

– И почему все-таки эта жизнь так устроена? Пожить бы, да и все. Без рая и ада.

– Ну как же жить, если Бога и вечности нет? Пока все хорошо, еще можно терпеть. А когда

что-то плохо, то жизнь становится нестерпимой, если ты не веришь в Бога и вечность. Как тогда нам выносить все наши болезни, недостатки, ссоры?

– Мне бы ножик перочинный, - слабым голосом говорит засыпающий Степа.

x x x

День солнечный. Легкий морозец. Дети резвятся на горке. Мама бродит вокруг коляски, листая журнал. Останавливается на статье о молодой художнице. Привлекательны не столько репродукции картин, сколько фото героини этой публикации. Красивая, одухотворенная, в окружении столь же красивых троих детей. Мама пробегает глазами печатный текст. Спотыкается на рассуждении о том, что художница эта как бы разрушает своим положительным примером сложившееся представление о том, что многодетная мать обычно бывает нищенкой с протянутой рукой и бледными болезненными детьми или же, вообще, алкоголичкой. Озябшими руками мама сует журнал под бок спящему Володе и начинает подозрительно приглядываться к Степе с Машей.

– Степа, у тебя варежки уже мокрые?

Степа, остановившись, разглядывает руки.

– Они насквозь... сухие.

Убегает. Маша, видимо, устала и замерзла. Пора домой.

Мимо проходит знакомая семья. Небольшой дежурный разговор двух мам.

– Вы откуда?

В ответ - рассказ о каких-то замечательных местах в центре столицы, где весело резвятся дети и отдыхают их родители, про елку на Красной площади, народные гулянья на Тверской.

– А что это?
– спрашивает мама, услышав незнакомое слово.

– Ресторан такой, - приятельница заметно удивлена.

"Ничего. Подумаешь, Новый год! Настоящий праздник впереди". Эту мысль мама старается внушить детям. Маша соглашается и с восторгом ждет, когда наступит "настоящий праздник". Степа же, подобно древнеримской толпе, требует "хлеба и зрелищ" и поскорее.

– Да что это Рождество! Ничего в нем особенного. Ну, в храм пойдем. Ну и что?

– У нас будут приглашения на рождественскую елку.

– Ну и что? Все веселятся, а я тут с этой малышней возись. Лучше бы я не рождался.

Вечером мама развешивает новые занавески к празднику и слышит, как Степка громко объявляет "малышне":

– Я буду президент, а вы - простые населенные жители.

Младший из "населенных жителей" сносит со стула коробку и все, что на ней лежало. Это была

трибуна. Мама спешно спрыгивает со стула на стол, со стола на пол, чтобы предотвратить расправу над младшим ребенком.

– Устраивай трибуны у себя на втором этаже! Понял?!

Степа продолжает истерично и злобно настаивать на своей правоте. Мама носится по квартире в поисках ремня. В конце концов хватает папину тапочку. Ловит уворачивающегося, орущего Степана. Подошва довольно толстая. Бьет больно. Младшие кричат громче самого наказуемого.

Двадцать капель корвалола. "Вот из-за таких, как мы, и пишут всякую ересь про многодетность", - вспоминает мама о журнальной публикации.

На глаза попадается футляр со скрипкой.

– Степан!
– истошно орет эта создательница неправильных стереотипов. Почему скрипка на кухне валяется?! Это музыкальный инструмент! Он дорого стоит!

– Мам, давай этот день хорошо проведем.

– И это говоришь ты?! Ты способен испортить настроение всей семье. И день-то уже кончается.

– Давай я тебе сыграю "На заре ты ее не буди".

– Ну, давай... Скоро ведь папа придет.

Степан вдохновенно пилит смычком бедные струны и при этом совершенно правильно поет известный романс. Его громким пением заглушается скрипучее музыкальное сопровождение. Мама, накрывая на стол, тоскливо думает, что музыкальной школы не избежать, а она сама нотной грамоты не знает, а папа всегда занят, а Степа... и так далее и тому подобное. Длинный ряд отягчающих ситуацию обстоятельств.

Поздний вечер. Мама за чашкой чая обсуждает с папой непростую жизненную ситуацию в семье одной знакомой.

– Муж где-то пропадает неделями. Пьет. Детей нечем кормить. Дома агрессивен бывает. Посуду бьет.

– И ты говоришь, что я алкоголик. Ты еще не знаешь, как люди пьют.

Мама не сразу находит, что ответить.

– Так ты, значит, опять передумал?

– Что я передумал?
– папа заметно накаляется.

– Бросить пить окончательно. Ты уже себя алкоголиком не считаешь?

– Понятно! Праздник приближается. Ты готов "развязать".

Сыпется штукатурка над хлопнувшей дверью. Еще двадцать капель корвалола. "Мы должны беречь бабулечкину дочку". С горечью вспоминается это Машино высказывание, а также обстоятельства, при которых несколько месяцев назад их папа перестал пить совершенно.

Они возвращались в Москву после летнего отдыха. Ночью не спалось. Мама под стук колес задумывалась, как говорится, о завтрашнем дне. На душе кошки скребли. Папин голос по телефону был бодрым, но "из трубки пахло".

Утром соседи по купе помогли им выйти на перрон. Багаж немалый. "Диван, чемодан, саквояж...", - уныло оглядываясь, вспоминал Степан стихи Маршака. Папа так и не появился. "Развод", - это все, что ясно осознавалось тогда маминым горестным сознанием. Десятка в кармане. Как опрометчиво. Хватило только на то, чтобы упросить носильщика доставить их к такси.

Прибыв домой, мама бегала по соседям, собирая деньги. В суете она даже не задумывалась над вопросом: "А где же все-таки он?" Дома-то никого.