Петербург
Шрифт:
– "!"
– "Совершения гадости".
– "Где?"
– "В своей скверной записке..."
– "Такого не знаю..."
– "Неизвестный", - растерянно настаивал Николай Аполлонович, - "ваш товарищ по партии... Что вы так удивились? Что вас так удивило?"
– "Уверяю вас: Неизвестного в партии у нас нет..."
Пришла очередь удивляться и Николаю Аполлоновичу:
– "Как? Нет в партии Неизвестного?.."
– "Да потише же... Нет..."
– "Я три месяца получаю записочки..."
– "От кого?"
– "От него..."
Оба они замолчали.
Оба
– "Николай Аполлонович", - бесконечное возмущение, победивши испуг, разливалось на бледных скулах Александра Ивановича двумя багровыми пятнами, - "Николай Аполлонович!"
– "Ну?" - схватил его за руку тот.
Но Александр Иванович все не мог отдышаться, наконец, он поднял глаза, и - ну, вот: что-то печальное, что бывает во снах, - невыразимое что-то, без слов понятное всем, тут пахнуло внезапно от его чела, от его костенеющих пальцев.
– "Ну же, ну - не томите!"
Но Александр Иванович Дудкин, приложивши палец к губам, продолжал качать головой и молчать: невыразимое что-то, но понятное в снах, от него проструилось незримо - от чела его, от костенеющих пальцев.
Наконец с трудом он сказал:
– "Заверяю вас - честное слово: я во всей этой темной истории ни при чем..."
Николай Аполлонович сперва не поверил.
– "Что сказали вы? Повторите же, не молчите: поймите же и мое положение..."
– "Я - ни при чем..."
– "Ну, так что ж это значит?"
– "Не знаю...", - и прибавил порывисто: - "нет, нет, нет: это - ложь, это - бред, абракадабра, насмешка..."
– "Разве я знаю?.."
Николай Аполлонович посмотрел невидящими глазами на Александра Ивановича; а потом и в глубь улицы: как улица изменилась!
– "Да разве я знаю?.. Мне не легче от этого... Я не спал эту ночь".
Верх пролетки стремительно уносился в глубь улицы: как улица изменилась, - как и ее изменили эти суровые дни!
Ветер от взморья рванулся: посыпались последние листья; больше листьев не будет до месяца мая; скольких в мае не будет? Эти павшие листья воистину - последние листья. Александр Иванович все знал наизусть: будут, будут кровавые, полные ужаса дни; и потом - все провалится; о, кружитесь, о, вейтесь, последние, ни с чем не сравнимые дни!
О, кружитесь, о, вейтесь по воздуху вы, - последние листья! Опять праздная мысль...
РУКА ПОМОЩИ
– "Так он был на балу?"
– "Да, он был..."
– "Разговаривал с вашим батюшкой..."
– "Вот именно: упоминал и о вас..."
– "После встретился в переулке?.."
– "И увел в ресторанчик".
– "И назвался?.."
– "Морковиным..."
– "Абракадабра!"
Когда Александр Иванович Дудкин, оторвавшийся от созерцания вьющихся листьев, наконец вернулся к действительности, то он понял, что Николай Аполлонович, забегая вперед, даже с несвойственной ему живостью растараторился донельзя; жестикулировал он; наклонял низко профиль с неприятным оскалом разорвавшегося рта, напоминая трагическую, античную маску, не сочетавшуюся с быстрой вертлявостью ящера в одно согласное целое:
словом, выглядел он попрыгунчиком с застывшим лицом.Александр Иванович изредка лишь вставлял замечания:
– "И при этом он говорил про охранку?"
– "И охранкой пугал..."
– "Утверждая, что такое запугивание в плане партии и это партия одобряет?.."
– "Ну да, одобряет..." - с некоторым раздражением твердил Николай Аполлонович и, краснея, пытался осведомиться:
– "Сами же вы, помнится, тогда говорили, что партийные предрассудки..."
– "Чтб такое я говорил?" - строго вспыхнул и Дудкин.
– "Помнится, говорили вы, что партийные предрассудки низов не разделяются верхом, которому служите..."
– "Вздор!" - и Дудкин тут корпусом дернулся: и в волнении все усиливал шаг.
Николай Аполлонович в свою очередь хватал его за руки с тенью слабой надежды, отвечая на вопросы, как школьник, и неестественно улыбаясь. Наконец, улучив вновь минуту, продолжал он свои излияния о событиях этой ночи: о бале, о маске, о бегстве по залу, о сидении на приступочке черного домика, о подворотне, записочке; наконец, - о поганом трактирчике.
Это был подлинный бред.
Абракадабра все перепутала; все они давно уже посходили с ума, если только то, губящее безвозвратно, не существует в действительности.
С улицы покатились навстречу им черные гущи людские: многотысячные рои котелков вставали как волны. С улицы покатились навстречу им: лаковые цилиндры; поднимались из волн как пароходные трубы; с улицы запенилось в лица им: страусовое перо; блинообразная фуражка заулыбалась околышем; и были околыши: синие, желтые, красные.
Отовсюду выскакивал преназойливый нос.
Носы протекали во множестве: нос орлиный и нос петушиный; утиный нос, курий; и так далее, далее...; нос был свернутый набок; и нос был вовсе не свернутый: зеленоватый, зеленый, бледный, белый и красный.
Все это с улицы покатилось навстречу им: бессмысленно, торопливо, обильно.
Николай Аполлонович, просительно едва поспевавший за Дудкиным, все как будто боялся оформить пред ним основной свой вопрос, вытекающий из открытия, что автор ужасной записки не мог быть носителем партийного директива; в этом состояла теперь его главная мысль: мысль огромнейшей важности - по практическим следствиям; эта мысль застряла теперь у него в голове (переменились их роли: теперь Александр Иванович, не Николай Аполлонович, ожесточенно расталкивал их обставшие котелки).
– "Итак, стало быть, полагаете вы, - итак, стало быть: во всем этом вкралась ошибка?"
Сделавши этот робкий подход к своей мысли, Николай Аполлонович почувствовал, как по телу его рассыпались горстями мурашки: а ну, если он представляется, - думалось - и - одолевала боязнь.
"Это вы о записке-то?" - вскинул глазами
Александр Иванович; и оторвался от угрюмого созерцания текшего изобилия: котелков, голов и усов.
– "Ну, разумеется: мало сказать, что ошибка... Не ошибка, а гнусное шарлатанство тут вмешалось во все; бессмыслие выдержано в совершенстве - с сознательной целью: произвольно ворваться в отношение тесно связанных друг с другом людей, перепутать их; и в партийном хаосе утопить выступление партии".