Петербург
Шрифт:
– "Сардинницу?"
– "Да, игрушку (в виде сардинницы) - тяжелую весом, с заводом: еще тикают часики... Я ее положил тут: игрушку..."
Семеныч медленно повернулся, высвободил свой рукав от прицепившихся пальцев, на мгновение уставился в стену (на стене висел щит - негритянский: из брони когда-то павшего носорога), подумал и неуважительно так отрезал:
– "Нет!"
Даже не "нет-с": просто - "нет"...
– "А я, таки, думал..."
Вот подите: благополучие, семейная радость; сияет сам барин, министер: для такого случая... А тут нате: сардинница... тяжелая весом... с заводом... игрушка: сам же - с оторванной фалдою!..
– "Так позволите доложить?"
– "Я -
И дверь затворилась: Николай Аполлонович тут стоял, не понимая, где он, - у опрокинутой темно-коричневой табуретки, перед кальянным прибором; перед ним на стене висел щит, негритянский, толстой кожи павшего носорога и с привешенной сбоку суданскою ржавой стрелой.
Не понимая, что делает, поспешил он сменить предательский сюртучок на сюртук совсем новенький; предварительно же отмыл руки он и лицо от золы; умываясь и одеваясь, приговаривал он:
– "Как же это такое, что же это такое... Куда же я в самом деле упрятал..."
Николай Аполлонович не сознавал еще всей полноты на него напавшего ужаса, вытекающего из случайной пропажи сардинницы; хорошо еще, что пока не пришло ему в голову: в отсутствие его в комнате побывали и, открывши сардинницу ужасного содержания, сардинницу эту предупредительно унесли от него.
УДИВИЛИСЬ ЛАКЕИ
И такие же точно там возвышались дома, и такие же серые проходили там токи людекие, и такой же стоял там зелено-желтый туман; сосредоточенно побежали там лица; тротуары шептались и шаркали - под ватагою каменных великанов-домов; им навстречу летели - проспект за проспектом; и сферическая поверхность планеты казалась охваченной, как змеиными кольцами, черновато-серыми домовыми кубами; и сеть параллельных проспектов, пересеченная сетью проспектов, в мировые ширилась бездны поверхностями квадратов и кубов: по квадрату на обывателя.
Но Аполлон Аполлонович не глядел на любимую свою фигуру: квадрат; не предавался бездумному созерцанию каменных параллелепипедов, кубов; покачиваясь на мягких подушках сиденья наемной кареты, он с волненьем поглядывал на Анну Петровну, которую вез он сам - в лакированный дом; что такое за чаем они говорили там в номере, навсегда осталось для всех непроницаемой тайной; после этого разговора и порешили они: Анна Петровна завтра же переедет на Набережную; а сегодня вез Аполлон Аполлонович Анну Петровну - на свидание с сыном.
И Анна Петровна конфузилась.
В карете не говорили они; Анна Петровна глядела там в окна кареты: два с половиною года не видала она этих серых проспектов: там, за окнами, виднелась домовая нумерация; и шла циркуляция; там, оттуда - в ясные дни, издалека-далека, сверкали слепительно: золотая игла, облака, луч багровый заката; там, оттуда, в туманные дни - никого, ничего.
Аполлон Аполлонович с нескрываемым удовольствием привалился к стенкам кареты, отграниченный от уличной мрази в этом замкнутом кубе; здесь он был отделен от протекающих людских толп, от тоскливо мокнущих красных обертков, продаваемых вон с того перекрестка; и порхал он глазами; иногда только Анна Петровна ловила: растерянный, недоумевающий взор, и представьте себе просто мягкий какой-то, синий-синий, ребяческий, неосмысленный даже (не впадал ли он в детство?).
– "Слышала я, Аполлон Аполлонович: вас прочат в министры?"
Но Аполлон Аполлонович перебил:
– "Вы теперь откуда же, Анна Петровна?"
– "Да я из Гренады..."
– "Так-с, так-с, так-с..." - и, сморкаясь, - прибавил...
– "Да знаете ли, дела: служебные, знаете, неприятности..."
И - что такое? На руке своей ощутил он теплую руку: его погладили по руке... Гм-гм-гм: Аполлон Аполлонович растерялся; сконфузился, перепугался даже он как-то; даже стало ему неприятно...
Гм-гм: лет пятнадцать уже не обращались с ним так... Таки прямо погладила... Этого он, признаться, не ждал от особы... гм-гм... (Аполлон Аполлонович эти два с половиною года ведь особу эту считал за... особу... легкого... поведения...).– "Выхожу, вот, в отставку..."
Неужели же мозговая игра, разделявшая их столько лет и зловеще сгущенная за два с половиною года, - вырвалась наконец из упорного мозга? И вне мозга уже тучами посгущалась над ними? Наконец разразилась вокруг небывалыми бурями? Но разража-ясь вне мозга, она истощилась в мозгу; медленно мозг очищался; в тучах так иногда вы увидите сбоку бегущий и лазурный пролет - сквозь полосы ливня; пусть же ливень хлещет над вами; пусть с грохотом разрываются темные облака клубы багровою молнией! Лазурный пролет набегает; ослепительно скоро выглянет солнце; вы уже ожидаете окончанья грозы; вдруг - как вспыхнет, как бац-нет: в сосну ударила молния.
В окна кареты врывалося зеленоватое освещение дня; потоки людские бежали там волнообразным прибоем; и прибой тот людской - был прибой громовой.
Здесь вот видел он разночинца; здесь глаза разночинца заблестели, узнали, тому назад - дней уж десять (да, всего десять дней: за десять дней переменилося все; изменилась Россия!)...
Леты и грохоты пролетавших пролеток! Мелодичные возгласы автомобильных рулад! И - наряд полицейских!..
Там, .где взвесилась только одна бледно-серая гнилость, матово намечался сперва и потом наметился вовсе: грязноватый, черновато-серый Исакий... И ушел обратно в туман. И - открылся простор: глубина, зеленоватая муть, куда убегал черный мост, где туман занавесил: холодные многотрубные дали и откуда бежала волна набегающих облаков.
В самом деле: ведь вот - удивились лакеи! Так рассказывал после в передней дежуривший сонный Гришка-мальчишка:
– "Я сижу это, да считаю по пальцам: ведь вот от Покрова2 от самого до самого до Рождества Богородицы...3 Это значит выходит... От Рождества Богородицы - до Николы до Зимнего..."4
– "Да рассказывай ты: Рождество Богородицы, Рождество Богородицы!"
– "А я- что? Рождество Богородицы деревенский наш праздник престольный... Так что - будет: считаю... Тут слышь - подъехали; я - к дверям. Распахнул, значит, дверь: и - ах, батюшки! Так что барин сам, в наемной каретишке (и плохая ж каретишка!); так что с ним барыня лет почтенных в дешевеньком ватерпруфе.5
– "Не ватерпруфе, пострел: нынче ватерпруфов не носят".
– "Не смущайте его: он и так обалдел".
– "Одним словом - в пальте. Барин же суетится: с извозчика - тьфу, с кареты - он соскочил, руку барыне протянул, - улыбается: кавалерственно эдак; всякую помощь оказывает".
– "Ишь ты..."
– "То же..."
– "Я думаю; не видались два года", - раздались вокруг голоса.
– "Само собой: барыня из кареты выходит; только барыня - вижу я смущены при таком при случае: улыбаются там - не в своем в полном виде; себя самих для куражу: за подбородок хватаются; ну, бедно, скажу вам, одеты; на перчатках-то дыры; не заштопаны, вижу, перчатки: может, некому штопать; в Гишпании, может, не штопают..."
– "Рассказывай, ладно уж!.."
– "Я и так говорю: барин же, барин наш, Аполлон Аполлонович, всякую авантажность посбросили; стоят у кареты, над лужею, под дождем; дождь - Бог ты мой! Барин ежится, будто на месте забегали, притопатывают на месте носками; а как барыня при сходе с подножки вся на руку на их навалилась ведь барыня грузная - барин наш так весь даже присел; крохотного барин росточка; ну, куды же им, думаю, грузную такую сдержать! Силенки не хватит..."
– "Не плети белиндрясов; рассказывай".