Первенец
Шрифт:
– А вы почему молчите, рядовой?
– не дождавшись от дочери ни слова, мать переключилась на Нурия.
– Язык в казарме перед выходом забыли получить? Решили, что раз дарисса из простой семьи, то можно здесь и не появляться? Ребенка уже успели заделать или еще нет? Когда мне её обратно ждать в слезах и с выродком на руках.
– Мама!
– ахнула Куна, а Нурий не выдержал, выступил вперед, отодвинув её за спину.
– Выражения выбирайте, дарисса, вы о своей дочери говорите.
– Да, - пошла в атаку мать, - и буду говорить то, что хочу. Потому что это моя дочь! Я её растила, пока такой
Она все-таки бросилась на водителя, замахиваясь кулаком, но тень за спиной оказалась быстрее. Пока Нурий отбивал удар в воздухе, охранник дернул мать за пальто назад. Сграбастал огромными ручищами в охапку и потащил обратно к бараку. Её крик оборвался на первой ноте, мужчина просто зажал ей рот ладонью.
Куна смотрела и не верила. Из глубины поднимался древний как вселенная инстинкт. Тот самый, что намертво привязывает родных друг к другу. Её мать забирали, отнимали у неё, хотели причинить боль. Обида пропала, будто не было никогда. Куна рванулась следом, чувствуя, как крик рвется из груди снежной лавиной.
– Мама!
Её тоже схватили за плечи и грудь, не касаясь беременного живота, но Куна падала и падала вперед, где в хватке охранника билась от ужаса её онемевшая мать.
– Мама!
Слезы застилали глаза, затапливая квартал ослепительно ярким золотом искусственного света фар. Оно прожигало насквозь, лишая сил, обращая в пепел. С высохших, потрескавшихся губ шепотом срывалось всего одно слово: «Мама».
– Отставить!
– холодом полоснуло за спиной, и золотое марево вздрогнуло.
– Бойцы, отпустите их!
Куна чуть не потеряла опору и тут же упала в такую знакомую теплоту, что пахла травяным настоем, старостью кладовки и теплой шерстью пухового платка. Мать тоже плакала и гладила её по сбившейся на затылок шапке, убирала за уши непослушные пряди.
– Дочка, я вся извелась. Как ты, где ты, с кем. Соседки чего только по кварталу не собирали, дуры. Дочка...
Куна прижималась к ней, чувствуя, как теплеет в животе и распускается тугой узел. Сколько глупостей понадобилось натворить и наделать, чтобы понять, как плохо друг без друга.
– Мама, ты только не ругайся, я ребенка жду, - шептала она, вытирая замерзшей ладонью мокрое лицо, - мальчик будет, я его уже видела на УЗИ. Такой хороший, мы его Дарионом назвали.
– Пускай Дарионом, красивое имя.
Мать вытирала то свои, то её слезы и вдруг заулыбалась.
– Мальчик, это ж где ему вещи брать, не в ваши же с Аврелией платья наряжать? А когда рожать уже сказали?
- Летом, мама. В самую жару, как меня.
– Ох, намучаешься, дочка.
Мужчины темными тенями качались где-то за пределами пятна света, будто в другой галактике и лишь один подошел ближе.
– Дарисса.
– Не может быть, - замерла мать, глядя Куне поверх плеча, - до чего же похож. Или он? Правда?
Генерал спрятал погоны под широкую форменную куртку, небрежно наброшенную на плечи, но мать не хуже Куны и Аврелии знала каждый изгиб такого знакомого лица. Не разглядела в таком освещении не веснушек,
не шрама под бровью, но хозяина сектора перепутать с кем-то невозможно.– Ваше Превосходство.
– Это я - отец ребенка, дарисса, - Наилий подошел еще ближе, - вы правы, мне стоило прийти раньше.
Наверное, на метеорит, угодивший в крышу барака, мать не отреагировала бы столь остро. Её колотило не то от холода, не от нервного напряжения, а слова она выдавливала с трудом.
– Я рада, если так, - воздух кончился вместе с фразой, и мать судорожно вдохнула, - вы ведь не насовсем её заберете?
– Вы сможете видеться, если захотите, - холодно кивнул Наилий, - но только в присутствии охраны. Я назвал Куну своей и забочусь о её безопасности. А теперь, если вы позволите, мы уедем.
Генерал обнял Куну, выставив вперед плечо как укрепление против неприятеля. Наверное, так бы и увел, но терпеливо ждал ответа.
– Да, конечно, - смутилась мать, отступив назад, - я попрощаться пришла. Звони, дочка, как устроишься.
Куна закивала и хотела еще что-то сказать, но горизонт стремительно светлел, вытаскивая с востока утро. Они и так задержались, а нужно еще на работу успеть.
– Я позвоню, мама, - пообещала она, - обязательно.
Глава 26 - "Только ей не говорите!"
Облегчение остужало осенним ветром после летней жары. Больше ничего не давило на грудь, не жгло изнутри, а жизнь казалась простой и легкой. Куна засыпала на плече у генерала, пока за окном внедорожника вспыхивали и гасли проносящиеся мимо фонари. Равэнна давно осталась позади, и теперь только узкое полотно трассы несло автомобиль к особняку, как ручей щепку. Скоро расступится голый до черноты лес, мелькнет заснеженная апельсиновая роща и вдалеке неясным росчерком покажется ограда. Климат-система нагоняла в салон тепло, и пахло лимонным ароматизатором, качающимся под зеркалом заднего вида.
– Ты веришь, что она одумалась?
– тихо спросил Наилий и Куна проснулась. Вспомнился его ледяной тон и обещание разрешить встречи с матерью только под охраной.
– А ты нет?
– Я давно живу и много видел, но чтобы безразличие превращалось в любовь - нет. Ненависть, страх, злость - может быть, а равнодушие - никогда.
Заявил по-генеральски категорично, будто огласил приговор. Куна села ровно, откинувшись на спинку сидения. Сама еще не разобралась, что чувствует и не могла объяснить Наилию. Не хотелось раскладывать порыв души на составляющие, искать мотив и думать о последствиях. Пусть этим занимаются мужчины, ей достаточно верить.
– А если правда? Ведь она же моя мать, ты против наших встреч?
– Я не хочу, чтобы ты разочаровалась, - едва слышно ответил генерал.
– Во второй раз будет намного больнее.
Куна прикусила губу и нервно сплела пальцы. Своя, еще не забытая до конца обида, мешалась с его воспоминаниями о женщине, застывшей на пороге богатого дома. «Я не обязана всех помнить». Найденная и снова потерянная мать - как вечное доказательство, что вера - всего лишь иллюзия. Самообман маленького, никому не нужного мальчика. Из равнодушия не вырастает любовь.