Патрул
Шрифт:
Во сне мы не обнаружим ни места, ни времени. Нет надежд, опасений и сомнений. Их не было и днем, но мы так привыкли к иллюзорному миру, что принимаем свои надежды и опасения за нечто твердое и реальное. Во сне мы можем смело забыть обо всем, что считали твердым и реальным. Для опасений и надежд не остается места. Единственная надежда, преследующая меня во сне, - это, что мне позволят подольше поспать. А как там сложится ситуация с людоедом: он съест меня или я его, - мне все равно.
Итак, во сне все исчезает, все, что наяву вроде бы исчезнуть не может. Мы так считали. Но все исчезло.
И
Во сне мы вдруг обнаруживаем, что можем отдавать, не считая сдачи, ибо любое даяние сразу умножается и рождает новое даяние.
При этом мы ничего не теряем, правда? Чем мы рискуем во сне, практикуя щедрость?
Патрул заразительно смеется, монахи его поддерживают.
И что же мы дарим во сне? А?
Тишина в храме.
Наяву мы дарим цветы и животных, деньги и еду. Это мы умеем. Мы знаем: вот этому я подарю хромую лошадь, а этому – старую, - они большего не стоят.
Но что мы дарим во сне? Ничего.
Во сне наши подарки разоблачены и обесценены. Цветы, деньги, еда – все оказывается фикцией. Даже если мы подарим что-то привычное, от этого не будет толку ни нам, ни тому, кому мы дарим.
И все же во сне остается кое-что, позволяющее себя дарить бесконечно.
Что?
Патрул ожидает ответа. В храме тишина.
– Сострадание, - подсказывает Ринпоче после паузы. – Вы о таком слыхали? Состра-даяние, - выразительно переводит Патрул, выдержав паузу. – Даяние чего-то самого важного - драгоценности, исполняющей желание. Вот что такое состра-даяние. Поймите это хорошенько. Нашего сострадания существа ждут подобно дождю в засуху, пусть даже не все это понимают.
Мало кому может пригодиться наша мирская любовь. Когда мы кого-то любим, то тут же тащим в карман. А кому охота лезть в наш дырявый карман, о монахи? И сколько народу мы затащим в карман, даже если это кому-то надо? Одного-двух человек, и все! И лопнет даже самый большой карман.
Но сострадание… Его в кармане не спрячешь. Смотрите, та же энергия, что и у любви, но работает она не в ограниченном пространстве кармана, а на неограниченном пространстве вселенной. Как только появляется сострадание, мы его даем, получаем великое блаженство, и снова даем, и снова получаем. И так без конца. Поистине, это даяние любви, а не собирание крошек в кармане. И практиковать даяние сострадания можно в любом измерении – наяву и во сне, после смерти и в медитации, - где бы вы ни находились, вы будете счастливы и радостны.
Мне не довелось во сне летать в Бодхгаю… Но иногда… Иногда мне снятся очень похожие сны… Я их всегда узнаю и просыпаюсь со слезами на глазах. Я благодарен Буддам за возможность таких
снов. Это сны о том, как мое сострадание проникает в сердце страждущего, обиженного или совсем отчаявшегося человека; как оно его греет и наполняет желанием жить. Я видел, как отступает страдание, как сияют глаза, я слышал освобожденные голоса…О, монахи, пусть, это всего лишь сон. Но где еще я, беспутный бродяга, увижу что-нибудь прекраснее? Во сне или наяву?
Монахи, вы всегда просите объяснить вам самое сердце Дхармы. На меньшее вы не согласны. Вот вам мой совет из глубины сердца: практикуйте одну-единственную дхарму - великое сострадание. «Тому, кто желает обрести состояние будды, нужно изучить не множество Дхарм, а всего одну, - говорит сутра. – Какую? Великое сострадание! Тот, у кого есть великое сострадание, держит на ладони всю Дхарму Будды».
После лекции выстраивается традиционная очередь монахов за благословением.
Читая Ваджра Гуру мантру, Патрул прикладывает руку к стриженным макушкам. Одного погладит, другого ударит, третьему придумает еще что-то, и весело смеется.
Очередь подходит к концу. Последний монах, лет тридцати, неожиданно падает перед Патрулом, как подстреленный лебедь. Лицом вниз и вытянув руки, простираясь.
Патрул округлившимися глазами смотрит вниз.
– Эй! – окликает он. – Как дела?
Монах вскакивает на колени, преданно смотрит в глаза учителя.
– Как тебя звать? – после паузы продолжает Ринпоче.
– Таши Озер.
– Кто твой учитель?
– Джамгон Конгтрул. Ринпоче, я умоляю, дайте мне пищу, одежду и учения! – парень зажмуривается.
– Хорошо, - кивает Патрул. – Зайдешь ко мне позже.
Ринпоче благословляет монаха.
По коридору монастыря идет Таши Озер: в одной руке - посох, в другой – чаша для подаяния. Он находит дверь комнаты, где поселили Патрула Ринпоче, стучится.
– Заходи! – приглашает голос Патрула.
Таши Озер проходит внутрь. Патрул встречает его стоя, словно с минуты на минуту его сорвет такси.
– Что ты принес? – с любопытством интересуется Ринпоче, имея в виду посох и чашу в руках Таши.
– Я с этим не расстаюсь, - признается ученик.
– Драгоценный Конгтрул учит монахов быть абсолютно аутентичными.
Таши говорит с юмором, что не искажает его почтительного отношения к Конгтрулу.
– Аутентичными… - улыбается Патрул. – Что толку от этой бутафории? Ты просил пищу, одежду и учения. Забирай, они твои.
Таши Озер видит на застланной кровати еду, рясу и книгу, берет их в руки.
– А теперь прощай, - говорит Патрул.
– Я попросил вас потому, что монах должен попросить у ламы пищу, одежду и учения.
– сообщает Таши. – Таков обычай.
– Ты безупречный монах, не придерешься.
– Ринпоче… – Внезапно Таши подает на колени, прижимает к груди дар учителя и зажмуривается. – Умоляю, возьмите меня с собой!
Пауза.
– Что делать безупречному монаху с сумасшедшим бродягой?
– Что угодно, Ринпоче! – обещает Таши, не открывая глаз. – Все, что Вам потребуется!