Осколки
Шрифт:
– Ольха.
Я попытался изобразить как можно более приветливую улыбку.
– Чего лыбишься?
– Мог бы и догадаться, - я показал пальцем на ее волосы. – Темно-рыжие, как кровь. Очень необычный цвет, можешь гордиться.
Девчонка вздрогнула, будто ей отвесили пощечину, и я прикусил язык. Нет, не просто же так ей их обрезали! Мог бы и помолчать, знаток, чтоб тебя, женских душ.
– Ну, раздеваться тебя просить не имеет смысла, так что лучше покажи, что прячешь вон там, в правой руке. Может, вместе придумаем, как это использовать.
Она раздраженно
Продолговатый острый крюк, блеснув ржавчиной в скупом свете солнца, свалился у моих ног и тихо звякнул…
«Холодно.
Мое тело медленно раскачивается на тяжелых мясных крючьях. Цепи глухо звенят и скрежещут, проворачиваясь на стальных кольцах, прибитых к одинокой виселице на холме.
Я пытаюсь поднять голову. Кажется, на ней что-то надето.
Я открываю глаза, и беззвучный крик застывает у меня в горле.
Они кружат вокруг в своем дьявольском танце заклятий. Огромный красный костер горит в ночи, освещая их нагие изуродованные тела, покрытые слоем черной вязкой грязи, которая струится вниз и заливает холм, отравляя все живое вокруг. Трава погибает.
Я пытаюсь двинуться. Не выходит.
Какой-то шлем, оббитый изнутри чем-то смердящим и липким, все сильнее стягивается на лбу, становясь моей второй кожей. Только через мгновение я понимаю, что это – волчья голова…»
– Йен!
Я вздрогнул и тряхнул головой, избавляясь от плохих воспоминаний.
– С тобой все в порядке?
– В полном, можешь не беспокоиться, - я дрожащими руками поднял с пола крюк и придирчиво осмотрел его с ног до головы. – Ты где его достала?
– Украла у одного из них, пока они пытались меня сюда затащить.
– Неплохо. Совсем не плохо.
А может, она не такая уж и дура, как я сначала подумал. Мне в голову пришла вдруг совсем дурацкая идея, и на секунду я даже хотел ее озвучить, но потом подумал и отбросил ее в сторону. Рано загадывать так далеко. Еще даже не известно, выберусь я отсюда или нет.
– Полезная штука, - я вернул ей мясной крюк, запачканный старой запекшейся кровью. – Но, к сожалению, здесь абсолютно бесполезная. Поверь, я уже несколько дней пытаюсь отсюда выбраться, и ничего. Замки здесь самые лучше, что есть в Карантании и во всем Тарантуре, и их обычной железякой не откроешь, а решетки прочные как панцирь долбаной морской черепахи: ни согнуть, ни разогнуть. Лучшая тюрьма Держателя, как-никак, и с этим не поспоришь. Но ты все равно его береги.
Да, девочка, и не оплошай, он ведь может спасти тебе жизнь.
– Значит, никакой надежды сбежать?
– Почему же. Надежда всегда есть, надо только ждать и верить, ждать и верить.
– А если убить охранников?
– Идея хорошая, но я уже пробовал. Они всегда ходят парой, да и клетки никогда не открывают, только закрывают. Ключ
есть у одного бургомистра, а до него, как видишь, отсюда никак не добраться.Даже отсюда я чувствовал, как медленно ворочаются мысли в ее голове. Я надеялся, что, может быть, ей удача явит свой лик, но этого не произошло. Девчонка вздохнула и отползла в дальний угол, пристроившись спиной к стене.
Я задумчиво поковырял отросшим за последние несколько недель ногтем свое полотенце (ну, да, когда они меня взяли, я поспешно вылезал из спальни одной женатой дамы) и почесал трехдневную щетину, в которой, кажется, уже начали заводиться вши. Проклятая клетка.
Я не мог сидеть без движения. Это меня буквально убивало, а здесь, в темнице, я и трех полных шагов не сделаю, не то чтобы найти себе какое-нибудь интересное занятие. Поэтому уже через час я валялся по полу и выл от безделья, кусая губы.
– Святая Райна! – воскликнула девчонка, не в силах больше терпеть мои чудачества. – Что с тобой происходит? Ты что, больной?
– Да! – я тут же вскочил на ноги. – Причем на всю голову. Ты хоть представляешь, что я сейчас чувствую?
– Ну, для того, кто скоро отправится на виселицу, ты уж слишком радостный.
– Виселица, - я сплюнул. – Сотни раз их видал, чего мне бояться? Хуже всего отсутствие дела. С пяти лет я в постоянном пути, а с пятнадцати уже самостоятельный проводник. Сейчас же я заперт в этой чертовой клетке и не знаю, что мне делать дальше!
– Ой, не истери, а, и без тебя тошно.
– Я не истерю. Просто жалуюсь. У тебя-то что случилось?
Она снова замолчала, размышляя, говорить мне или нет, а затем начала:
– Фальрик убил моего отца и мачеху за то, что тот подал жалобу Правителю. Вообще он еще кучу людей убил, пока они меня поймали. А теперь бургомистр хочет, чтобы я вышла за него замуж, чтобы замять это дело, но им нужно мое согласие на бумаге.
– А ты его просто так не дашь, я прав?
– Ага. Лучше уж здесь сдохнуть!
Опять за свое, что за народ!
– Ну, не скажи. Если бы мне предоставили такой выбор, то я бы с радостью этого Фальрика хоть удочерил. Кстати, он ведь сыночек бургомистра, так?
– Приемный. Но да, он его сын.
– Так еще лучше. Когда бургомистр скопытится, будешь управлять всем городом. Сам-то этот удолбышь на умного не тянет, и его, судя по всему, мало кто любит. А документ он на то и документ, что его фиг два обманешь. Ты девка умная, справишься, будешь жить в роскоши и достатке…
– Нет, ни за что! Ты не знаешь, что он со мной сделал!
Она поняла, что сказала слишком много, и осеклась.
Я задумчиво пожевал губу. Догадаться не так уж и сложно. Раз бургомистр так хлопочет, чтобы прикрыть это дело перед Правителем, то варианта три: или этот Фальрик совершил воистину массовое убийство, или спер несколько тысяч из казны, или кого-то изнасиловал (у Правителя на этом пунктик). Если учесть, что рядом со мной сидит именно девчонка, то вывод ясен. Но говорить об этом я не стал: я хоть и придурок, но язык за зубами, когда надо, держать умею. Правда, тут как в лотерее…