Осень
Шрифт:
— Здравствуйте, майор. Прошу.
На языке у Кацураги вертелась острота о пытке несвежими лобстерами, рядом с ней инспектор галантно предлагал ей встать под зонтик, а вокруг бодро трусили под осенним дождем жители столицы, они кутались в истекающие сыростью дождевики, спешили в метро и на парковки. Одетая в свой обыденный камуфляж, Мисато остро ощутила себя на вражеской территории.
— Мисато-сан, уверяю, внутри лучше, — сказал Кадзи со скупой, но вполне отчетливой улыбкой.
— …Это ресторан, который числится особой территорией.
Кацураги вздрогнула и посмотрела на инспектора, наливающего
«Пару секунд назад он отправил прочь официанта», — вспомнила женщина и заставила себя прекратить осмотр зала. Здесь были благородные оттенки мореного дерева, тяжелые портьеры — все производило впечатление неброского богатства, эдакой парадоксальной скромной роскоши.
— Мисато, вы меня слушаете?
— Так точно, инспектор.
Кадзи откинулся назад, держа свою добычу — высокий бокал с вином.
— Слушаете — хорошо. «Так точно, инспектор» — плохо. Ну да ладно. Так вот. Спецслужбы объявили его «вне интересов». Если кому-то надо пообщаться с агентом или клиентом без лишних ушей, то мы идем сюда.
— Прямо как Швейцария времен Второй мировой? — уточнила Кацураги, слегка обескураженная самой идеей.
— Точно, только еще лучше, — кивнул Кадзи. — Никто никого не слушает, никто ни за кем не присматривает. Конкуренты могут шлепнуть информатора в двух кварталах отсюда, могут изловить и допросить, но поговорить точно дадут.
«Как интересно. И от кого же мы скрываемся?»
— Занятно, — сказала она вслух. — Ресторан? За обед платит контора?
— А как же.
— Трогательная верность идеалам.
Инспектор хохотнул, продолжая играть с бокалом.
— Как я уже говорил, я люблю фронт, Мисато. И за выходки вроде ваших — в том числе. Но почему я должен полностью жертвовать другой стороной?
— Другой стороной?
— Да, Мисато. Вы-то понимаете, на чем балансирует этот мир. Вы живете в одной из чаш весов. Долг, честь, отвага, культура самураев и Спарта. Есть сюзерен — и есть враг.
«Болтун», — подумала Мисато и сама поморщилась от неубедительности этой мысли: Кадзи безо всякого перехода вдруг сделался поэтом. Майор никогда не считала себя знатоком душ, но сейчас с удивлением понимала, что хочет верить этому инспектору, потому что перед ней — настоящий Кадзи.
«Его просто никто не „слушает“», — поняла женщина.
— …А есть Афины, Мисато. Вавилон. Когда Ангелы похоронили прошлый наш мир, многие заскучали прежде всего по роскоши. По острым ощущениям без риска. Можно урезать человека в зарплате, но крайне вредно урезать его в инстинктах. Всю подлость и гадость — в пределах разумного — надо стравливать, чтобы не бродили сублимации в виде «а давайте восстанем». Так и появился наш милый Токио и иже с ним.
— Наивно, Кадзи, — сказала внимательная Кацураги. — Вы изображаете какую-то глупую модель: сильную и преданную армию использует толпа мерзавцев. Гнилая система на надежных танках, так, что ли?
— Нет-нет-нет, Мисато. Танки — это тоже система.
— Да неужели? И что, вы видите будущее для такого общества? Кто при таких искушениях захочет воевать?
— Ну… Вы же захотели?
Кадзи легко улыбался. «А он ведь давно хотел об этом поговорить. Или создает иллюзию, что давно этого хотел. Ведет игру».
— Поймите, — продолжил он. — Без отвратительного гедонизма невозможно ваше спартанство.
Ребенок с детства видит рекламы обеих сторон — уж об отсутствии перекосов и дисбаланса Комитет заботится. Да и подростку после триппера порой легче от насмешек сбежать в армию, если вы понимаете метафору. И, конечно, гены тоже многое решают.Кацураги неожиданно для себя кивнула: она хорошо понимала, что такое голос крови.
— Вот видите?
— Вижу, — тяжело сказала Кацураги. Увлекшись, она только сейчас заметила, что съела полпорции жаркого. — А вы-то сами где, что так бодро все судите?
— Я? Я болтаюсь где-то возле колечка весов. Иначе, наверное, нельзя.
«Логично. Кто-то же должен понимать обе грани этого общества. Должно быть, у них там психологическая проверка какая-то». Кадзи улыбнулся, поднял бокал, и Мисато поддержала его минералкой.
— Мне лично противно, когда подростки пускают слюни на бои, — продолжил инспектор. — Ну, вы понимаете — те, где сначала дерутся, а потом сношают проигравшего. Или когда в прямом эфире человек под гипнозом рассказывает о своих комплексах…
«Я много, похоже, пропустила. И что-то мне так не жаль…»
— Судя по вашему выражению лица, вы тоже находите это отвратительным, не так ли? — сказал Кадзи. — Но проблема в том, что я терпеть не могу и армейскую собачью верность. Ваше вот это «самосохранение — инстинкт животного». Самурайству место в средневековье, а не на войне против почти неуязвимых врагов.
Кацураги раздраженно хмыкнула и осушила стакан. Ничего иного от особиста ждать не приходилось, эдакий «и вашим, и нашим». И снова, на вкус майора, вербовка была странной: так откровенно плевать в глаза человеку, от которого что-то нужно, — по меньшей мере, не умно.
— Собственно, предлагаю к делу, — сказала женщина. — Вам ведь не собеседник нужен?
Кадзи вздохнул и сел ровно, положив локти на стол. Банда на сцене настраивала инструменты к вечернему наплыву посетителей, свет плавно убирали. Инспектор потер переносицу и вытащил из внутреннего кармана конверт.
— И собеседник тоже, тем более что дело связано с самой сутью нашего печального общества.
— Неужели?
— Напрямую связано, Мисато. Вы знаете, почему погиб ваш отец?
Редзи Кадзи выходил из ресторана с легким сердцем. Еще никогда вербовка не была такой простой и приятной. Да, ему пришлось признаться, что капитан Сорью была серьезно обработана. Да, пришлось пообещать закрыть дело против нее и ограничиться только лишь отстранением от полетов. Но основная цель была достигнута: в ближайшем окружении Икари появился «крот» — мотивированный, надежный и упорный. Как бы ни была верна Мисато своему командующему, она, к счастью, оставалась прежде всего дочерью своего первого командира.
Инспектору нравилась вербовка — еще и потому, что ему впервые с этой целью пришлось играть от себя, от своих убеждений и своего видения мира.
«— Вы ненавидите обе крайности и все равно служите этому строю?
— Разумеется, Мисато. Только глупые отщепенцы надеются на две невозможные вещи: помириться с Ангелами и счастливо зажить после развала империи зла.
— И вам совсем не хочется ничего изменить?
— Нет.
— Странно. Почему?
— Я не знаю, как будет лучше. А вы?»