Охотник
Шрифт:
— Выродок… Разве может кто-то думать такое про собственное дитя?
Нет, это сказала не она. Он случайно подслушал разговор ее подруг, дескать, бедная… Не повезло.
Не повезло. Он знал, что писали наставники. Ленив, рассеян, непочтителен. Мальчикам нужна строгость, говорили они. Чтобы выбить дурные наклонности, которые есть у всех. Гуннар до сих пор засыпал, положив руки поверх одеяла. Но это было бы ерундой, если бы, каждый раз возвращаясь домой, он не видел в ее взгляде разочарования. Ну да, гордиться не получилось. И в последний год мать не приехала за ним сама, чтобы отвезти домой, прислала слугу.
Гуннар счел это очередным подтверждением
А потом пришло письмо, в котором мать рассказывала, что у него родился брат, и Гуннар понял, что от него самого она больше ничего не ждет. А значит, и он никому ничего не должен. И оставаться в этом трижды проклятом Творцом пансионе тоже. Надо лишь сделать так, чтобы его не искали.
Река, на берегу которой стоял пансион, была коварная: течения, водовороты, ледяные ключи. Ученикам разрешали освежиться в жару — но только в огороженной купальне. И когда Гуннар нарушил запрет, догонять его не решился никто. Он хорошо плавал — имение, где он рос, стояло на берегу моря — но когда течение ухватило и поволокло вниз, окунув с головой, успел проститься с жизнью. Гуннар уже ни на что не надеялся, когда река, наигравшись, все же выбросила его на берег, наглотавшегося воды до рвоты, почти задохнувшегося и вконец обессиленного, но живого.
Тот пацан, что сейчас ушел с Иде, похоже был его братом. Тоже белобрысый, в мать Достался ли ему дар? И куда они едут? Не в тот пансион, это в другую сторону. И не в столицу. Судя по всему, в университет Солнечного, одно из двух мест, где учили одаренных. Значит, унаследовал.
Но если пацан родился тем летом, значит…
Значит она не могла приехать. Женщине на сносях — а в ее возрасте едва ли она носила легко — было просто опасно трястись на перекладных три дня в один конец.
— Один мой друг, — медленно произнес Гуннар, — говорит, что большинство бед в этом мире происходят не по злонамеренности, а от глупости. А я бы добавил — по неведению.
Изменилось бы что-нибудь, если бы он знал? В свои пятнадцать, когда в мире существовало только черное и белое, а жалеть себя, никем не любимого и не понятого, было так упоительно? Вряд ли. И все же жаль, что от стыда нельзя провалиться на месте. Гуннар заставил себя не отводить взгляд.
— Я был жесток и думал лишь о себе. И ничего уже не исправить. Не в человеческих силах повернуть время вспять, избавив тебя от слез и сожалений, и потому извинения — лишь пустые слова, которые унесет ветер. Но все же…
Он глубоко вздохнул, собираясь с духом.
— Прости меня, если сможешь. И если захочешь. Но если решишь, что у тебя лишь один сын — так тому и быть.
Почему сейчас-то настолько не по себе? Уже ведь прожил столько лет в полной уверенности, что близких у него нет. Убедится в этом лишний раз, всего-то.
— Кажется, это решили за меня десять лет назад, — негромко проговорила она, не отводя взгляд. — Что-то изменилось с тех пор?
— Я вырос.
Но, наверное, не поумнел. Ему вдруг захотелось упасть на колени, уткнуться лицом в юбки, и как когда-то, захлебываясь, рассказывать. Обо всем, что случилось за эти годы. Повиниться во всем. От неудачной
попытки стащить курицу в деревне — отделали так, что едва жив остался — до той контрабанды, которую они с Ингрид протащили через миры ради Вигдис. И про Вигдис надо непременно рассказать, и познакомить, и… Разве могут быть какие-то тайны от самого родного человека?Он никогда бы не подумал так!
Кажется, он закричал, рванулся прочь. Опомнился, обнаружив себя стоящим спиной к углу, с клинком в руках, направленным в сторону матери.
— Вон из моей головы!
— Как ты почуял? — спросила мать. — Раньше…
Так вот как она всегда узнавала то, что Гуннар хотел утаить. А он-то думал, что просто не умеет как следует врать. Но лучше бы он и дальше так думал. Гуннар ощерился.
— А раньше не замечал? Вот так создают послушных сыновей, да? Заставить повиноваться, а потом заставить забыть о том, что заставила?
— Я только хотела знать, насколько ты искренен сейчас.
Он покачал головой, не отрывая взгляда от глаз матери.
— Неужели я недостоин даже того, чтобы просто поверить на слово?
— Что-то же заставило тебя десять лет притворяться мертвым. И если сейчас ты действительно хотел, чтобы все стало как прежде… Разве от самого родного человека могут быть какие-то тайны?
Гуннар расхохотался, сполз по стене, продолжая смеяться, меч едва не выпал из ослабевшей руки. И в самом деле, какие могут быть тайны… Он смеялся, не в силах остановиться. Изумление на лице матери сменилось тревогой. Гуннар резко оборвал смех, судорожно втянул воздух. Да что он сегодня точно барышня: то сомлеет, то смеется как дурачок, осталось только разрыдаться при всем честном народе… и до этого недалеко, кажется. Он убрал меч.
— Тогда я думал, что ты не будешь жалеть обо мне. Сейчас… Все-таки Творец знает, что делает, направляя наши жизни. Ты всегда останешься моей матерью, но теперь у тебя только один сын. Не хочу быть пророком, но если ты будешь обходиться так же с младшим, лишишься и его — и вовсе не потому, что и он оказался бездарным выродком.
— Значит, так? — спросила она. — Вот и вся цена твоему раскаянию?
— Думай, что хочешь, — устало сказал он.
— Тогда руби. Ты ведь этого хотел?
— Нет. Ты — моя мать, и другой у меня не будет. Но послушной куклой — ни твоей, ни чьей-то еще я не стану.
Она потянулась навстречу, раскрывая объятья.
— Ты всегда останешься моим сыном. И если… У тебя всегда есть дом, где тебя ждут.
Гуннар увернулся.
— Да я лучше сдохну под забором.
Оказавшись за дверью, он первым делом схватился за амулет. Пальцы по-прежнему не слушались, и пришлось накрутить цепочку на запястье. Ничего, пока сойдет и так, все лучше, чем ничего.
Как бы узнать, где остановилась мать? Сам Гуннар направлялся именно в «Аист и корону», но если родственники собираются задержаться здесь, придется подыскать что-то другое. Вспомнить бы приличный трактир, где его не слишком хорошо знают…
Он спустился по лестнице в общую залу и замер, не торопясь подходить. За столом у окна Иде играла с мальчишкой. Подкидывала в воздух монетку, а тот пытался перехватить. Кажется, получалось.
— Поймал!
А ростом вроде не вышел для своих лет. Впрочем, Гуннар мало общался с детьми. Может и нормально.
— Молодец. — сказал Иде — А теперь попробуй поймать и перевернуть портретом короля кверху.
— Ага.
Монета упала, мальчишка хлопнул ладонью по столу, недовольно скривившись.