Одержимая
Шрифт:
И народный художник подхватил ближайший стул; стул был тяжелый, но и Эдуард Васильевич казался в этот момент могучим, как Голиаф. Он отвел снаряд назад, будто собираясь метнуть в Толика, и тот отпрянул, а близко стоявших гостей будто ветром сдуло.
Почтенная старуха в лиловом ожерелье стояла, возведя глаза горе, всем своим видом выказывая благородное возмущение. Дама с бриллиантами всхлипывала. Молодчик в нелепо сидящем смокинге, присев за стол, как пулеметчик, снимал художника мобильным телефоном.
— Пропади оно все, — тоскливо сказал Раевский, слепо шаря глазами по груде
Он с силой обрушил стул на кучу подарков — полетели осколки и лепестки.
— Старая я шлюха! — слезливо выкрикнул художник. — Такой талант просрать!
Он развернулся и пошел прочь, и гости и сбежавшиеся официанты расступались перед ним, шарахались, прятались друг другу за спины. Какая-то женщина торопливо начала оттирать хрен с аллегорической картины.
Люди заговорили все разом. Очень немногие казались огорченными: большая часть уже воображала, каково будет все это описывать в блоге, рассказывать друзьям, и как удивятся зрители, и каково будет слушателям по ту сторону студийного микрофона. Богатый, знаменитый, все у него есть — а поди ж ты! Так и сказал — «просрать»? Да вот честное слово!
Ирина выскочила в холл. Алиса сидела в кресле, едва живая, и рядом хлопотала девушка-медсестра в белом халате (все-таки кому-то пригодился белый халат). Ирина молча порадовалась, что внучка не была свидетельницей отвратительной сцены. Хоть от этого судьба избавила девчонку; ведьма издали улыбнулась Алисе, которая казалась очень сонной — лошадиная доза успокоительного на фоне алкоголя. Пусть поспит, утро вечера мудренее. Такие дни называют вторым рождением — она выжила и доживет теперь до старости, и справит девяностолетие в кругу родственников и друзей…
— Без пяти, — прошептал ей на ухо демон. Ирина повернула голову:
— Что?!
— Без пяти двенадцать. Где он?
Народный художник уходил стремительно. Взбежал по лестнице с гладкими деревянными ступенями, с коваными перилами; Ирина успела заметить за фигурной решеткой — уже на самом верху — его мягкие кожаные туфли.
Здесь все было мягко, гладко, безукоризненно: деревянные поверхности, кожа, сталь, матовый свет. Здесь заканчивалась гостевая часть дома и начиналась приватная, но в момент всеобщей суматохи и растерянности некому было остановить ведьму, бегущую следом.
— Эдуард Васильевич!
Он даже не оглянулся. Ускорил шаг, свернул в коридор за массивной дубовой дверью.
— Эдуард Васильевич, вас зовет Алиса!
Ирина рассчитывала, что имя внучки окажется ключом к его вниманию. Но вряд ли народный художник вообще ее слышал.
— Эдуард Васильевич?!
Захлопнулась дверь. Ирина навалилась на ручку и опоздала на долю секунды — в массиве сплошного дерева провернулся ключ, щелкнул стальной язычок.
— Эдуард Васильевич, Алисе плохо, вы слышите? Она вас зовет! Она попала в аварию, вы слышите?
Тишина. Быстрые тяжелые шаги.
— На помощь! — отчаянно закричала ведьма.
В глубине большого дома ударили часы. Старинные, антикварные, гулкие, бьющие полночь для Золушки.
— Помогите!
Она кинулась по лестнице вниз. Какая-то
девушка в передничке не стала ее слушать — убежала.— Помогите! Дверь!
Никто не понимал. Все глядели, как на сумасшедшую; единственным, кто среагировал сразу и правильно, был все тот же Толик, но к этому моменту замолчали часы, бьющие по всему дому.
Ломать дубовую дверь было долго и сложно, но в комнате обслуживающего персонала нашелся дубликат ключа. Ирину оттолкнули, оттеснили, прижали к стенке чьим-то локтем, и все, что она успела увидеть, — ноги в мягких кожаных туфлях, неподвижно висящие в воздухе.
Впрочем, она не хотела видеть больше.
— …Я ошибся. Это моя ошибка.
Ночь была прохладная. Ирина шла вдоль шоссе, и в свете проносившихся фар металась на обочине почти километровая тень.
— Я ошибся… А может быть, меня заставили ошибиться. Может, просто пришел мой час.
— Кто? — Ирина мерно переставляла ноги. — Кто заставил?
Демон не ответил.
Она остановилась, подняла руку; еще одна машина пролетела, не снизойдя. Ирина двинулась дальше. Наверное, можно было вызвать с мобильника такси. Но тогда придется называть адрес; тогда придется возвращаться домой, заново входить в обыденное и признаваться себе, что ничего не померещилось. Все так и было: розовая клякса, острый запах хрена, ноги в мягких кожаных туфлях. А ведь я знала, что он захочет себя убить, но не помешала ему…
Алиса теперь спала и ничего не знала. Ей скажут завтра, и то не сразу; станет ли внучка винить себя в смерти деда? Нет: такие, как Алиса, не очень-то склонны к самобичеванию.
Она не святая. Пожалуй, она не очень хорошая девчонка. Но — живая.
— Так что, Олег? Что теперь будет?
— Похороны.
— Понимаю. А с тобой? Со мной?
— Сволочь ты, Ира, — сказал демон, будто повторяя заученное техническое описание. — Только о себе и думаешь.
Она шагала, сунув руки в карманы куртки и надвинув на лоб капюшон. В придорожных кустах и заборах ей мерещились сплетенные шестеренки, обозначавшие законы судьбы. Что можно предотвратить? Чего нельзя?
«Если бы я не носилась весь день за Алисой, а втерлась бы в доверие к старику. Если бы я вовремя поняла. Наверное, можно было удержать его, как я удержала тех, других».
— Мы спасли Катю, Митю и Антона, — сказала она вслух. — И Алису тоже спасли. Она бы не выжила без нас.
— И стал бы мир хуже без Кати, Мити и Антона? — глухо отозвался демон. — Да и без Алисы, если начистоту?
— А без тебя?
Ведьма тут же пожалела о сказанном. Проклятый язык.
— Без меня он стал лучше, — медленно отозвался демон.
— Особенно для твоей вдовы. И детей. Они просто счастливы.
— Забудут, — его голос заскрежетал консервной крышкой. — И правильно.
Ирина остановилась. Демон, в своем сером костюме, с бледным, как жемчужная пудра, длинным лицом, завис перед ней, едва касаясь ногами обочины.
— Мне кажется — или ты стал какой-то… совсем прозрачный?
— Мое время заканчивается, — сказал он с отвращением. — На рассвете — с вещами на выход… ладно, без вещей. На фига мне вещи в аду.
— А я?