Оборот
Шрифт:
– Вас готовят как панцирную пехоту. Вы не будете воевать с восставшими крестьянами и паршивыми разбойниками. Ваш основной противник это такая же как вы обученная пехота и даже более опасные полки наёмников. Они как правило хорошо вооружены и защищены. У пехотинца в строю прикрытого щитом, открыто только лицо. Именно туда вы и будете учиться попадать.
Толпа выстроилась в очередь, и новобранцы стали по одному подходить и тыкать в меня копьями, метя естественно, в лицо.
В основном промахивались. Да и я уклонялся как мог. В душе росла ненависть. Да сколько можно уже! В очередной раз получив по морде, я сорвался и кинулся на слишком близко подошедшего
– Будьте внимательны. В бою у противника тоже есть оружие. И зазевавшемуся прилетит ответка.
Стал приходить в себя только в каморке. Ран после "тренировки" не осталось, но в душе страшное опустошение. Равнодушие заполнило меня до краёв. Я морально измотан. Сил чтобы сопротивляться апатии больше нет.
Раздаётся скрип двери и входит мелкая.
– Бедный волчок, - говорит мягким, заботливым голосом.
– Натерпелся бедняжка.
И гладит меня по голове. В душе, еле чувствуемом огоньком, разгорается тепло.
Следующие дни сливаются в одну кошмарную полосу. Меня будят и отводят в камеру для пыток. Там меня уже ждёт каждый раз новый, но одинаково жестокий палач. Пытают до обеда. В основном бьют. Палкой, железным прутом. Два раза прижигали огнём.
Потом обед. После, тренировки с замковыми бойцами. Ну как тренировки - они бьют, а я пытаюсь уворачиваться. На каждой тренировке тот чувак со шрамом. Просто стоит в сторонке и наблюдает.
Достаётся мне сильно. Вечером меня просто волоком тащат в мою каморку. От постоянных побоев у меня трясутся руки и голова. Как будто после запоя. Чувствую, что тупею. Реально, в голове только одна мысль - быстрее бы вечер. И ещё страх. Страх завладел всем моим сознанием. Сил чтобы сопротивляться больше не осталось. Я на грани.
Во всей этой непрекращающейся чёрной полосе светлым пятном выделяется только появление в моей каморке Сильвии. Вот он, долгожданный скрип открываемой двери. Подходит, садиться рядом. От неё приятно пахнет. В глазах сочувствие.
– Я тебе вкусненького принесла. Как ты любишь.
Кормит меня с руки. Где внутри меня, прежний я морщиться. Приучают к руке. Хозяйской руке.
– Пойми, мы тебе добра желаем. Так устроен мир. Хозяева должны править, слуги подчиняться. Ты должен быть хорошим слугой и слушаться хозяев.
ХОЗЯЕВ...
Я продолжаю есть. Давлюсь, жадно глотая куски торта. Как хорошо, что здесь есть кто-то, кто обо мне заботиться. В голову закрадывается мысль, что может я был не прав? В этом мире так всё устроено. Надо подстраиваться под систему, а не пытаться её переделать.
Мой мозг усиленно ищет пути обхода остатков гордости. В прежнем мире же люди приняли понятие "господин, хозяин". Морщились, ругали новую власть, но приняли. То, что было под запретом, почти что ругательством, что предки выкорчевали с таким трудом, такой кровью.
И сейчас с языка вполне спокойно слетало: "господин Петров, ваша машина подана", или "хозяин заколебал, уже четвёртый месяц зарплату задерживает".
И я в принципе был наёмным работником у хозяина моей фирмы. Да, этот термин, пожалуй, подходит. Я наёмный работник у графа Редина. Работаю за пищу и крышу над головой.
Чувствую раздвоенность в душе. Тот, прежний я орёт, пытается достучаться до меня. Но я больше не могу. Не могу терпеть боль. Пусть он замолчит.
Уходи!
В голове мимолётом возникает лицо незнакомой черноволосой девочки. Она улыбается, смотря на меня. Почему-то мне это неприятно.
Шестой день.
Утром Шрам повёл не в пыточную, как обычно, а к колдуну. Неужели издевательства закончились? Надежда вспыхнула с новой силой. Старикан как всегда что-то химичил. Завидев меня, достал с полки маленький пакетик и подошёл.
– Так, что тут у нас? Какой- то ты стал равнодушный. Жизни не радуешься. Так не пойдёт. До меня дошла информация что прогресс в твоём обучении замедлился. Надо его подстегнуть. Съешь, - и протягивает мне пакетик.
– А меня не будут больше бить?
– Нет, конечно, - улыбается старый хрен.
Ладно, лишь бы били. Тщательно жую буренкин корм. На вкус солома, соломой. Прислушался к себе - вроде всё как обычно.
Идём обратно. Прошли поворот к моей каморке, затем к выходу из замка. Подошли к лестнице, ведущей в пыточную. Я задёргался. Опять!
– Вы же обещали. Я больше не хочу, не надо.
Пытаюсь упираться, руками за что-нибудь зацепиться. Получаю подсечку, и в камеру меня затаскивают. Опять этот долбанный крюк. Палач смотрит на меня и улыбается. Шрам как обычно подпёр стенку.
Бл*ть, верёвка сильнее чем обычно впивается в руки. Как -будто кожу сдирает. Сжался в ожидании удара.
Ааа!
Очухиваюсь в непонятном демонском мире. Снова лежу на краю пропасти. Рядом сидит черноволосая и смотрит на меня.
– Почему я здесь?
– спрашиваю у неё.
– Там, во внешнем мире ты сдался. Сейчас "твоё" тело висит там. А ты, испугавшись, сбежал сюда. В мой мир. Ну что, ты признаешь мою власть? Ты же просто тряпка. Ты не достоин обладать этим телом. Если назовёшь меня своим господином, тебе не придётся возвращаться туда. К боли. Останешься здесь. Я даже иногда буду позволять тебе выходить наружу.
Я молчал. Устал бороться. Не хочу больше битья и унижений.
Но что-то всё равно удерживало от последнего шага. Просто смотрю вдаль. Там равнина постепенно переходит в горы, отсвечивающие голубым. Вот бы побывать там.
Вдруг рассеянное внимание отвлекается на тень, слабо колышущуюся позади демона. Вглядываюсь. Мужик в военной форме. Старого военного образца, времён Великой Отечественной. Стоит, опираясь на автомат с круглым диском. ППШ вроде называется. И смотрит на меня. Просто смотрит. Кого-то он мне напоминает. Блин, да это же дед. Капитан, командир батальона. Умер до моего рождения. Я его только на послевоенных фото видел. Там он гораздо старше. Поэтому сразу не узнал. Почему мне так неуютно под его взглядом? Даже стыдно?
– Дед прости меня, - слезы кататься из глаз, - я не могу больше. Не могу.
Да не смотри ты на меня!
Вспомнил один из рассказов мамы. Дед не любил вспоминать войну. "Война -- это грязь и кровь" - всегда говорил, когда дети просили рассказать. Но когда выпивал иногда вырывалось.
– На Ленинградском фронте это было. Приказ был взять высоту. Ну лежим, ждём, когда артподготовка закончиться. Стволы смолкли. Всё, пора. Поднимаю батальон в атаку. Бежать трудно, снега выше колена, валенки проваливаются. Но бежим. Вдруг удар и я лежу. Пуля лёгкое прибила. Лежу на боку и вижу, как белый полушубок красным становиться. Встать не могу. И бойцы залегли. Смотрят на меня, никто встать не решается. А я понимаю, если не встану, все мои здесь и полягут. Нельзя так. Надо вставать. И после мыслей этих легко как-то стало. На живот перевалился, сначала на колени встал. Потом поднялся и побежал.