Норик
Шрифт:
— А почему не называют имени вон той циркистки?
— Чего уставился на нее, Яссок? Это же остроухая Данка.
— Так её зовут?
— Ну, насмешил. Они хуже скотов: их не зовут, их подзывают. Вот будет хозяин ее подзывать — услышишь. Яссок, скажу откровенно, после того, как ты стукнулся головой, ты мне не нравишься. Надо тебя будет посмотреть…
Кицум, как услышал:
— Агатка, вставай! Уважаемые зрители! Заранее просим у вас прощения, если наша Смерть-дева промахнется! Сами понимаете. Ножом проткнутая данка — не очень аппетитно. — Разоткровенничался Кицум.
И начал объяснять публике:
— Но не стоит
— А сегодня ее ну точно прирежут! У госпожи Таниьши дрожат руки! У нашей Смерти — личная беда. Купец обещал забрать с собой в Мельин, да вот оставил тут… И теперь я готов поставить одну серебряную монетку против золотого, что Таньша попадет в данку.
Шпрехшталмейстер счел нужным наконец-то прервать словоизлияния клоуна:
— Господа, прошу вас не делать ставки. А то меня обвинят в том, что занимаюсь нечестным промыслом. Сами понимаете, это моя собственность, настоящий хозяин — я, а за золотой наш клоун не то что данку, меня зарежет. — Ответом было радостное хихиканье. Прирезать хозяина мечтает любой.
Агата уже стояла у щита. Женщина в черном платье метнула нож. Зал ахнул. Метательное оружие пробило рукав. Еще один нож — вонзился над первым таким образом, что правая рука оказалось между ними. Еще нож, еще… рядом с ухом
— Не попорть мое имущество!!! — дурным голосом верещит Кицум. — А то подрежешь ей уши, она на человека станет похожа!
Нож попал в щит плашмя и громкий стук разлетелся под сводами арены, напоминая что ошибки возможны и кровь из тела дану готова брызнуть в любой момент.
Вот уже последний нож летит и вонзается высоко между ног, пробивая штаны. Поклоны, аплодисменты….
— Жаль, что это девка! — орал Кицум, когда нож вошел под самую промежность. — Ща бы все штаны красными были! Хотя как знать, может она пока не стала выступать со Смертью и была мощным данским парнем? Ну, стой, где стоишь!
Кицум вытащил лук. Состязания лучников в имперских городах проходят достаточно часто, и зрителей меткой стрельбой не удивишь. Клоуну, однако, это удалось. Он умудрялся направлять стрелу из лука в одну сторону, а она упорно летела в другую.
Мастер Оптик наклонился к Яссоку, который не сводил глаз со стоящей у щита девушки:
— У него в руке уловка зажата. Это такая бронзовая штука…
Яссоку было не до уловок. Его сердце каждый раз болезненно дергалось, когда стрела отправлялась в сторону щита. Ножи, втыкавшиеся не в пример стрелам ближе к гибкому девичьему стану, не так волновали юношу. Несмотря на зловещее одеяние метательница делала свое дело красиво и четко. А вот дурашливый клоун… Вот, он обернулся на какой-то крик из зала и собирается пустить стрелу в зрителей… Тетива отпущена! Женский визг. Но вместо стрелы в зал летят водяные брызги.
— Тварь свиная, — восхищенно ругнулся мастер Дэн, — как же это он сделал? Понятно! У него трубка с изогнутым концом. Стрела идет по трубке до изогнутого места. Мне это кажется возможным…Так и выпихивается вода, залитая заранее… Хитро…
На манеже уже
работали акробаты. Клоун послал свою рабыню в круг, та скинула рубаху и штаны, оказалась в короткой юбчонке и кофточке. Правда трюков: кувырков и прыжков Агата не совершала, а просто ходила около братцев и делала «фигуры». Братья — акробаты Тукка и Токка (по крайней мере так их объявил Онфим) успеха не имели.— Слышь, Данка, а вот если бы тебе разрешили делать все, что хочешь, вот, что бы ты делала?
— Я сладко ела, сладко спала, сладко пила…
— Стой-стой! Так ты сладкое, значит любишь? Тебе везёт! Ты была послушной и я тебя сейчас награжу! Смотри на меня! Я — последний волшебник эльфов! Закрой глаза! Я превращаю тебя в королеву пчел. Всех дорогих зрителей превращаю в пчел! Сейчас, сейчас они понесут тебе мёд! Ты хочешь сладкого, теменного, тягучего, пахучего, отдающим кленовым соком густого мёда?
— Да-а-а-а…
— Спит, это хорошо. Тётка! По чем у тебя яйца?
— Десять!
— Сдурела! Или их петух снес? А гнилые груши почем?
— Какие они гнилые? Они еще совсем хорошие! По пять!
— Дай три штуки.
— Дорогие зрители, сейчас я дам вам груши, и по моей команде — кидайте в данку!
— Ей, тетка, — Мужиковатый посетитель в одежде ремесленника протянул монетку, — и мне дай грушу для ребенка.
— И мне, и мне… — Раздалось со всех сторон зала.
Гнилые груши разошлись по цене чуть дешевле съедобных практически моментально. Как и яйца, которые с безденежных посетителей брали в качестве платы за вход.
— Данка! — Орал клоун, — летят пчелы несут мёд… Пскай! — По военному командовал Кицум.
И мягкие гранаты полетели…
— Агатка, проснись! Ну, видишь, мечта всех дану исполнилась — ты вся в сладком. — А ну быстро за водой и убирай свой мёд!
Уж как довольны зрители оказались «медовой» потехой — и не передать.
Опять вышла Смерть-дева. Вынесла блестящий узкий меч. Но на этот раз никуда железные предметы кидать не стала, а опять под барабанную дробь тщательно вытерла стальную полоску, после чего подняла голову вверх и проглотила меч. Только рукоятка из рта торчала.
На арену вновь вышел силач. Притащил здоровенный камень. Лег на землю. Братцы-акробаты выскочили и вдвоём, с трудом возложили камень на грудь Трошки. Принесли кувалду, нашли в зале кузнеца и заставили разбивать камень прямо на груди лежащего богатыря. Зал подавленно молчал. Мужчины поняли, что и бросив пить эль — на сей подвиг не сподобятся.
Наконец на арену выбежали лошади. Жеребцы гнедой, вороной и пегой масти. Наездниками на них оказались акробаты. И Агата. Прямо во время бега по кругу все трое циркистов делали на спинах коней сальто, и красивые фигуры, подражая статуям.
Потом гнедой и вороной ускакали, осталась один пегий жеребец. С ним выступал сам Онфим первый. Оказалось, что конь — школьная лошадь. Ходил разными шагами, садился, танцевал под музыку. Зрителям понравилось.
Но конечно, самым любимым персонажем у публики сделался Кицум.
Когда был слугой — несчастней и жалостливей его не сыскать в целом свете, а как стал данкой править… Большущей плетью обзавелся: гонял ее во всю. И там, где раньше сам делал все кое-как, теперь заставлял рабыню исполнять полностью. Поучая бутафорской плетью. Был букашка — стал орел! И в гриме-то ничего не менял. Только выражение лица. Но стал хозяином.