Ник-5
Шрифт:
Случай с магистратом настолько всех всполошил, что сразу после пришествия Толлеуса допросили очень поверхностно и хорошенько не потрясли по поводу системы функционирования тюрьмы. Комиссия тогда только подъехала, комендант пытался хоть как-то навести в городе порядок, а Тристис еще с день отходил от шока после случившегося. Не удивительно, что Толлеус успел унести ноги. Все вещи в доме были оставлены на своих местах, как будто хозяин отлучился совсем ненадолго. На этот случай внутри была организована засада. Также всем городским караулам была дана наводка на арест настройщика в случае его обнаружения. Вот только интуиция подсказывала Тристису, что старик не так глуп и уже успел выехать за пределы города.
Двое
Вся правая сторона лица Гиппоса постоянно дергалась, отчего могло показаться, что он строит уважаемой комиссии рожи. Однако на это никто не обращал внимания: старика допрашивали не впервые, и все уже привыкли.
Тристис слушал вполуха: он не ожидал услышать ничего нового. На одни и те же вопросы бывший целитель из раза в раз давал слово в слово одинаковые ответы. Кроме того от тихого, лишенного каких бы то ни было эмоций голоса старика маркинского сыщика клонило в сон.
Без сомнения, самое интересное в истории Гиппоса — это артефакты заключенного чародея. Всего несколько вещей непонятного назначения. Целитель смог идентифицировать лишь меч. Меч искусного происхождения, скорее всего реликвия из раскопок, но великолепно сохранившаяся и качества исключительного. Одна она стоила целое состояние и именно из-за нее искусник пошел на воровство и подлог документов. Искать артефакты, распроданные на черном рынке предприимчивым Гиппосом, за давностью лет было бесполезно. Тем более что комиссию они интересовали лишь в той степени, которая могла бы помочь прояснить происхождение и цели пленного чародея. Тристиса искусный меч также не интересовал: с ним все было предельно понятно. А вот на другие, явно чародейские артефакты, он бы взглянул с удовольствием. Ему доводилось в прошлом иметь дело с подобного рода вещами. Он знал, что если чародей делал их себе сам, то по ним можно будет с легкостью установить школу и направление чародейства, а это совсем не мало.
Гиппос хитро придумал. Логика простая: никто не будет интересоваться судьбой простого чаровника, у него априори не могло быть при себе ни ценных вещей, ни важной информации. Манонасос согласно заключению целителя будет качать ману, как из слабого чародея. Все ведь нельзя высосать за один раз, иначе очень долго будет идти восстановление. Вся система так построена: постоянно идет откачка до черты, а больше — только если чародей заерепенится. Конечно, лишь только чародей попробовал бы освободиться, 'ошибка' в определении уровня тут же бы открылась. Но за это в худшем случае горе-целителя попросили бы с работы. Артефакты безусловно стоили дороже возможных потерь, а чародей был в коме, что давало Гиппосу неплохую фору. Толлеус тут вроде бы не при чем. Документы составлял не он, артефакты не присваивал. Вот только не могло же так статься, что чародей за столько лет так и не очнулся, да и сам настройщик со временем должен был вычислить уровень маны чародея. Короче говоря, очень похоже, что хитрый старик также решил нагреться за счет империи. Так что найти и допросить его надо обязательно.
Когда Гиппоса увели, комиссия вернулась к обсуждению. Обсуждать артефакты ни у кого уже не было ни сил, ни желания: интереса столичных искусников хватило лишь на первые три раза. Сейчас уже был раз пятый или шестой. Однако обязательно нужно было провести обсуждение. Молчать нельзя. Грузный искусник, председатель комиссии, тяжело вздохнул и начал:
— Не замечает ли кто-нибудь какую-нибудь исключительность троих сбежавших заключенных?
Под взглядом грозных очей председателя искусники отводили глаза. Наконец, нашелся один смельчак:
— Они все из Оробоса и все достаточно
высокого уровня. — Озвучил он общеизвестный факт и довольно замолчал. Тристис улыбнулся уголками рта: похоже, внутри комиссии свои терки. Председатель нахмурился, но 'съел' подначку и возобновил смотр присутствующих. Когда очередь дошла до Тристиса, он не моргнув глазом заявил:— Мы ищем их общую исключительность. И, похоже, что ее нет. Может быть надо поискать что-то индивидуальное? Не то, что их объединяет, а то, что отличает от других?
Идея председателю понравилась, и он предложил членам комиссии обсудить ее. Ответы посыпались как из рога изобилия, но все они касались только Повелителя Чар. Когда круг закончился, председатель с укором спросил:
— А другие двое? Неужели ничего особенного?
— Один из этих двоих — единственная женщина среди заключенных. Поэтому есть у нее одна особенность… — Вновь активировался давешний шутник. Искусники за столом улыбнулись, но такой ответ очень не понравился единственной женщине в составе комиссии.
— По словам тюремщиков она единственная всегда была в сознании! — зло выкрикнула она.
— А действительно, почему за столько лет она не стала овощем? — задал вопрос Тристис, прервав зарождающуюся ссору.
— Просто женщины выносливее мужчин! И это неопровержимый факт! — Ответила искусница, не сбавляя тона.
— Да я и не спорю. — Тристис поднял руки в успокаивающем жесте. — Но все же в других тюрьмах, насколько я знаю, женщины чаще мужчин сходят с ума. А здесь, насколько я понимаю, такого не случилось. Но, в общем-то, это не тот вопрос, который может пролить свет на обстоятельства, однако довольно интересный фактик. Меня больше интересует, что послужило толчком к выходу из комы Повелителя Чар. Сами посудите, столько лет человек лежал бревном, при таком раскладе ни один целитель не даст гарантии, что даже при самом лучшем уходе, он сможет вывести пациента из этого состояния. Я консультировался по этому вопросу. Причем не только у нас — с этим утверждением полностью согласен профессор Таблитикус из столицы. — Тристис сделал театральную паузу.
Члены комиссии мудро покивали головами. Профессор Таблитикус мало того, что был ректором академии целительской направленности, но еще и практикующим целителем, услугами которого не брезговало пользоваться и близкое к императору окружение. А возможно и сам император, но об этом разговаривать было нежелательно.
— И что же говорит профессор Таблитикус? Может он дать нам хоть какое-то объяснение подобному феномену? Насколько я помню, мы рассмотрели целый список плетений, которые могли бы пусть косвенно, но способствовать выводу пациента из комы. Ни одно из них, да и никакие плетения вообще не применялось! — председатель комиссии скептически приподнял бровь, как бы предлагая сыщику удивить его.
— Общение с ним натолкнуло меня на один вопрос, который мы еще не задавали целителю тюрьмы! — Тристис побарабанил пальцами по столу, купаясь во внимании всех присутствующих к своей персоне. — Возможно, организму просто не хватало сил, чтобы мозг очнулся. Я бы хотел с вашего позволения спросить о питании тюремного целителя!
— Действие амулетов еще не закончилось, но мне кажется, старик не выдержит… — председатель комиссии хмурился, прикидывая риски.
— Нет-нет-нет, не старого целителя! — сыщик покачал пальцем. — Старый уже года два на пенсии. Я хочу спросить нынешнего!
— Это можно, — председатель кивнул. — Его как раз сейчас готовят к допросу. Осталось только обработать амулетами.
— Нет, я как раз хотел бы поговорить с ним, когда он в ясном сознании! Парень ведь прекрасно понимает, что потом его проверят и перепроверят, врать ему нет никакого резона.
— Чем плохи амулеты? — изумился председатель. Да и вся комиссия испытующе посмотрела на Тристиса.
— Возможно, мы не так формулируем вопросы. И в результате получаем не те ответы! А без воли они нам ничего не расскажут, — объяснил сыщик.