Ник-5
Шрифт:
Посмотрев перед собой чародейским зрением, девушка с изумлением обнаружила перед собой какую-то вязь. Отчасти она походила на ту, что создают искусники, но была сложнее и выполнена в другом стиле. В ней чувствовалась какая-то элегантность, словно каждая фигура была четко выверена и максимально эффективно выполняла возложенную на нее роль. Впрочем, в нечародейском Искусстве Карина не разбиралась, поэтому возможно, что это было лишь ощущение.
— Ты в порядке? — послышался голос Никоса, и его протянутая рука помогла ей встать. Быстро осмотрев ауру Карины на предмет повреждений, Ник извинился за чрезмерно быстрый темп, спросил, не передумала ли она, и, дождавшись отрицательного ответа, уже медленнее продолжил свое продвижение к цели.
Дальше они пробирались в здание магистрата, выжидали подходящего момента, а затем Ник каким-то странным способом, с помощью своего Искусства и каких-то
И, наконец, искра догадки мелькнула в ее голове. Еще в начальные годы обучения наставник потчевал их, сырых неофитов, рассказами о Повелителях Чар и их возможностях. Позже она пришла к выводу, что это — не более чем красивые байки, нужные, чтобы зажечь в них искру желания развиваться дальше, но теперь Карина поняла, что самые необычные из этих баек на поверку оказываются правдой. В некоторых из рассказов говорилось том, что сильнейшие Повелители Чар создавали для себя так называемых «фамильяров» — полуразумных конструктов-помощников, обладающих частью знаний и возможностей своих создателей и помогающих им в наведении сложных чар. Создание такого конструкта — процесс долгий, сложный и кропотливый, порой затягивающийся на десятки лет. Чародей постепенно, год за годом, как бы раздваивает (дублирует) части своего ментального тела и ауры, выращивая в себе сложнейший полуразумный конструкт. После того, как фамильяр отпочковывается от породившей его ауры, он получает некое слабое подобие разума и часть знаний своего создателя, касающейся, прежде всего, чародейской сферы (так как обычно именно эти участки ментального тела и дублируют). Выращенный из ауры чародея, фамильяр сохраняет большое сродство с создателем, так как имеет во многом идентичные участки ментального тела, что позволяет не только давать ему приказы и легко им управлять, но и использовать его как «помощника» в наложении сложнейших чар и проклятий. Только вот из-за своей трудоемкости и сложности практика создания фамильяров особого распространения так и не получила, так как существовала весьма высокая вероятность ошибиться и сойти с ума. Куда проще завести множество учеников, которые будут на подхвате, что и проделывается большинством повелителей.
И все шло к тому, что именно фамильяра Никос и внедрил ей в ауру. Разумность, разнообразные странные заклинания — все говорило о том, что в Шустрике живет Ников опыт. Причем это, с одной стороны — роскошный подарок, дающий возможность и усилиться в чародейском плане, и перенять чужой опыт; но с другой — и способ контроля тоже. Пока фамильяр сохраняет сродство с создателем, он ему безнадежно предан; и пускай потихоньку Шустрик и адаптируется к Карине, перенимая ее черты, но еще долгое время у Никоса будет возможность при необходимости влиять на нее через фамильяра. А Никос непрост, перестраховывается! Что, впрочем, и не удивительно — до его чародейского уровня беспечные обычно не доживают. Девушка не знала, сколько лет парню — его аура выдавала противоречивые данные — но она вполне отдавала себе отчет, что, несмотря на молодую внешность и простоту в общении, он может оказаться раз в десять старше ее. Неудивительно, что он решил подстраховаться. Странно только, откуда у него второй фамильяр взялся, не специально же он его для контроля Карины растил?! Впрочем, тут как раз есть логичное объяснение: возможно, он растил его для себя, но, ввиду опасности этого дела, где-то ошибся и повредил свое ментальное тело, потому и впал в кому лет на десять. Непонятно только, как в тюрьме оказался — враги пленили и продали? В любом случае, Шустрик таил огромные возможности, и Карина отказываться от него не собиралась. Если не ссориться с Никосом и активно работать с фамильяром, то со временем можно настолько приручить последнего, что даже его родитель не сможет через него влиять на Карину.
Пара детских глаз внимательно следила за путником в сером плаще до самой земли, медленно бредущим по пустынной улочке. Злое солнце пускало веселые солнечные зайчики от
его блестящей, словно зеркало, лысины. Парило немилосердно. Листья деревьев, выглядывающих над стенами дворов, застыли в горячем воздухе. Тук-тук-тук — цоканье посоха по булыжнику, да тяжелое дыхание старика — и больше ни звука.Подросток уже какое-то время крался сзади, выжидая удобный момент. Дворовые стены сходились близко, превращая улочку в узкий коридор. Двоим можно разойтись, но не с таким толстяком, что бредет впереди. Но вот старик решил передохнуть, привалившись к шершавой каменной стене и взявшись обеими руками за посох. Парнишка стрелой метнулся вперед, в три прыжка настигнув жертву, и ловко выхватил заранее примеченный кошелек. Секунда — и он уже далеко. Куда там деду догнать его! — С этой мыслью он полетел вперед, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой, основательно расквасив нос о мостовую.
Старик поудобнее перехватил посох и своей шаркающей походкой заковылял к незадачливому воришке. Завладев своим кошельком, он медленно отправился дальше.
— Господин!.. — пискнул паренек в удаляющуюся спину.
Тот на секунду замер и неожиданно глубоким для своего возраста голосом буркнул:
— Полежи пару часов, тебе полезно. Потом само пройдет. — И более не оборачиваясь отправился дальше по своим делам.
* * *
Доковыляв до одной из главных улиц, Толлеус сразу же поймал экипаж из тех, что всегда готовы подвезти приличного человека за пару монет. Очень удачно, надо сказать — старик изрядно устал, да и солнечное пекло недвусмысленно намекало о скорой грозе.
Развалившись в коляске и стерев пот, Толлеус с наслаждением вытянул натруженные ноги. Из-под подола дорогого плаща показались старые растоптанные меховые башмаки, на которые возница покосился с явным неодобрением. Пусть его — доживет до старости, поймет всю прелесть мягкой удобной обуви перед новомодными туфлями, придуманными не иначе как заплечных дел мастерами.
Под мерный неторопливый стук копыт Толлеус погрузился в невеселые размышления. Тюрьма, где он проработал настройщиком плетений без малого сорок лет, разрушена оробосцами. Большая часть здания, конечно, уцелела, но самое сердце — центр управления и защиты — превращен в руины. Теперь это не тюрьма, а просто толстые стены. Восстанавливать сложнейшие искусные плетения вряд ли будут. А значит, прощай работа.
Нет, денег-то хватит: опытный искусник всегда сможет заработать себе на кусок хлеба, но уж очень удачное место было. Конечно, карьеры на нем не сделаешь, так ведь не о том речь. Мало того, что тюрьма стояла прямо возле дома, так еще и прямой доступ к манонасосам… Вот где теперь прикажешь брать энергию для амулетов? Даже в другой тюрьме, если переведут, такого удачного расклада не будет. Мановклад каждого заключенного можно предвидеть. Если манопоток на выходе будет ощутимо слабее — сразу же назначат проверку. Обнаружится утечка — влепят халатность с понижением, а за незаконное подключение к каналу и вовсе посох отберут.
А тут был чародей, который на протяжении без малого тридцати лет исправно давал в разы больше маны, и кое что из этих излишков вполне можно было присваивать, не вызывая подозрений. И как теперь? Конечно, Толлеус надеялся, что чародей не проснется. Все засыпали: кто через пару лет, кто через десяток. А этот и так держался дольше всех. И ушел не как все. Птица высокого полета. Наверное, из их старших чародеев. Оробосцы редко устраивают заварушки ради своих людей. А тут расстарались. Да так, что теперь новую работу искать надо.
Эх, зачем прошлое ворошить? Думать надо, как дальше быть. Несмотря на гладкое течение жизни, старик готовился ко дню, когда чародея не станет. Дома есть кое-какой запас. Хватит на пару-тройку лет. А потом? А потом амулет, — Толлеус погладил себя по груди, — встанет. Маны нужно много — столько не заработать честным трудом искусника. Остается махровый криминал, а не безобидное мошенничество. И это не хорошо.
Большого смысла ехать в комендатуру (а именно туда толстяк и направлялся) не было. Ну, в лучшем случае предложат какую-нибудь должность на рудниках — присматривать за системой безопасности. Далеко и бесперспективно. Или официально расторгнут контракт. Но пока он должностное лицо, и встреча назначена — явиться нужно.
Плохо только, что комендатура стоит рядом с храмом. А это значит, опять зазывать будут. Лицо Толлеуса брезгливо скривилось. И ведь знают, куда бить! Давить будут в самое больное. И никуда от них не денешься! — Старик тяжело вздохнул, готовясь к неизбежному.
И действительно: лишь только коляска, скрипнув на повороте, нацелилась на храм, в затылке заныло. Толстяк, сжав зубы, стал сопротивляться неделикатному вторжению. Боль нарастала, и старик, конечно, сдался. В голову полезли образы, заслоняя городской пейзаж.