Небесные
Шрифт:
Все межсезонье Карим отсиживался в верхней комнате колокольни. Хмурые облака в слезах словно раздувались, увеличиваясь в объеме в пять-шесть раз, напоминая разбухших лягушек, из своего окна Карим ловил отголоски небесной перестройки, но хотя бы наслаждался относительной сухостью и безопасностью. Карим не любил мокрицу: раскаты, всхлипы, стоны и завывания доносились из всех углов и одновременно, снаружи все плыло и ярилось, стены сотрясались от дробного стука, нечем становилось дышать. Со всех сторон - только бесконечное пенящееся море, за которым не видно ни неба, ни земли. Сходок не было: межсезонье - священный месяц отдыха под крышей, и любой нарушивший это правило карался электрическим разрядом по темени. Два раза с риском для жизни Карим выбирался на источники - густой лес впускал в свои владенья только людей, - все остальное время спал и маялся от безделья.
Когда непрерывный
Ливнем смыло палатку торговца травами. Нашли ее на Краю Мира, с предосторожностями вытянули за зацепившуюся веревку, дотащили до площади, где после просушки прикрепили на место. Обновили черепицу на крыше Маки, убрали и нарубили на дрова упавшие деревья, прочистили и расширили канавы для стока воды, выловили всех хвостатых водяных и водворили обратно в пруд, бесхвостые к вечеру упрыгали сами. У Самрока пропал скрепленный печатью пергамент - доклад предыдущего осведомителя. Бросив на время все остальные дела, кинулись на поиски: осведомитель - первое лицо Барада, сказатель воли самого царя. Всем городом обшарили каждый темный закоулок, подняли каждый треугольный лист, заглянули под каждый скрюченный корень - свиток как сквозь землю провалился. Карим участвовал в поисках вместе со всеми, хотя цели у него были, конечно, далеко не бескорыстные.
Жизнь в городке вошла в свою колею, сходки возобновились. Карим на них откровенно скучал: приключенческим духом стая и не пахла, более того, община, казалось, приходит в благоговейный ужас даже при мысли о том, чтобы сотворить что-то эдакое, поэтому мало-помалу он отдалялся от Хашима, хотя на встречах все же присутствовал: вдруг-таки мелькнет что-нибудь интересное?
С некоторых пор Карим обдумывал одну затею, но откладывал ее за отсутствием времени, теперь решил, что момент настал. Ранним утром, рассовав по карманам хлебные корки, он направился ко Ктурову косогору. Еще на подходе до него донесся слабый дребезжащий звон с Поющей Долины, мимо которой местные проносились, зажав уши. С каждым шагом звон все нарастал, вначале своим звучанием напоминая писк кровососов, затем концерт сотни полоумных свистулек и старых колоколов, а после и вовсе перерастая в ужасающую какофонию звуков, призванную разорвать барабанные перепонки слушающего. От неблагозвучности выступления у Карима заныли зубы, он весь скривился, словно каждый рожденный в хаосе звук дергал за внутренности, даже походка стала иной: неровной, страдающей, - но лишь плотно обвязал голову шарфом и упрямо дошел до середины. Теперь предстояло самое трудное.
Каждый звук в Поющей Долине порождался звенелками - пористыми красно-серыми камнями, которые начинали вибрировать при малейшем дуновении ветра, а ветров в долине между Ктуром и Ладаровым холмом было достаточно. Каждая звенелка в зависимости от интенсивности дуновения звучала по-своему: маленькие выводили легкий мелодичный звон, камни чуть побольше издавали тяжелое гудение, самые же массивные пропускали тонкие потоки воздуха через створки в порах для рождения густого плача колокольного стрежня. Стоило камень чуть повернуть или закупорить травинкой пару мельчайших отверстий на бурой поверхности, как он начинал звучать по-другому, чем мгновенье назад. Раз звенелки уже пытались выкатить за Край Мира, но упав на нижние выступы и скалы, они продолжали терзать уши барадцев, печально завывая долгими ветреными ночами.
Сначала Карим набил мелкие звенелки в мешки. Это заняло у него две недели. Затем воющие кули он оттащил в вырытую на окраине яму, сбросил вниз, засыпал песком и сором, однако и из-под земли создания ревели так, будто их похоронили заживо, поэтому вырытые обратно звенелки он, пыхтя и обливаясь потом, оттащил за Ктур так далеко, как только мог, чтобы не перекрывали звучание оставшихся в долине больших валунов. Последние, лишенные тонких трелей маленьких подпевал, воссоздавали похоронный марш, от которого волосы на голове Карима вставали дыбом. Еще две недели он катал четыре розовых гранитных куска по всей долине, добиваясь оптимального благозвучия. Когда ему уже казалось, что слух больше не откажет, северные ветры сменились южными, и дьявольский хор повторился вновь, и чертыхаясь и проклиная капризы природы, Карим вновь впрягся в упряжь и тащил на своем горбу неподъемные горы. Самую большую проблему представляли две звенелки посредине: слишком огромные для того, чтобы сместить их хоть на кончик пальца, они ограничивали музыку остальных. Карим бился над этой задачей несколько дней, пока не догадался свести все камни
в одну кучу. Там же он выяснил, что если одну звенелку прислонить к другой, звук становился как будто ярче и насыщенней. Прошло еще две луны прежде, чем Карим добился оптимального равновесия.Между тем в Бараденастал праздник Поклонения Небес. Когда Карим спустился в город, чтобы дать оглохшим ушам немного покоя от бесконечного гула, он обнаружил себя в самом центре веселья. В безумной пляске корчились демоны костров, беззаботно смеялись девушки, нелепо топтались косолапые ухажеры. Карима втянули в хоровод, где он на зависть окружающих отплясывал так, будто у него за спиной бились крылья.
– Как работать, так у него дела, как плясать, тут он первый, - хмыкнула бабка.
В старой колокольне Карим долго приходил в себя: в голове еще звенело и шумело несмотря на давно воцарившуюся кругом тишину. Случайно он обнаружил - если обвязать уши свежей паутиной, набат в голове смолкал. Это заставило его устроить охоту на стригачей. Красных он не трогал - этих еще надо было отыскать, а вот улестить белых оказалось проще простого: пара нежных взглядов, добрых слов, нехитрые угощения, и вот он уже несется в Поющую Долину и обвязывает своевольные звенелки легкой воздушной тканью. Тотчас наступает блаженное благозвучие - нежное, бархатное, невесомое - и Карим почти верит, что он в раю.
Основа заложена. При любых порывах шесть камней издавали шесть однотонных пока нот, которые оставалось разбавить переливами маленьких певцов. Несмолкающие кули притащились обратно, развязались и рассеялись по полю. Когда опустели два мешка, Карим, хватаясь за голову, собрал все снова и принялся перераспределять партии, размещая звенелки теперь не где попало, а строго вокруг больших артистов. Когда развеялась даже пыль от последних песчинок, Поющую Долину было уже не узнать: на ковре из цветов возвышались две изогнутые каменные башни, от которых по поляне стлалась неземная чарующая мелодия.
Впечатление портили только отшельники за Краем Мира: своими голосами они вносили диссонанс в гармонию Поющей Долины. Свесившись за Край, Карим насчитал семь упрямцев. Двух удалось достать тут же и добавить в башни, несколько оставшихся продолжали жаловаться на судьбу. Как Карим только не пытался их сбить: в ход шли палки, дубинки, комья, вывороченные корни, заговоры и поклоненья. Промучившись с отщепенцами битых полдня, Карим вернулся в Барад на сходку, затем отсиживался у бабки. Небо плотно затянуло черной и пасмурно-синей пеленой, потяжелевшие облака мрачно нависали над самой дорогой, и даже согнувшись в три погибели, нельзя было различить, куда ступает нога.
– Скажи-ка мне, милок, - с ехидцей начала бабка, и Карим с готовностью заулыбался, - что это ты потерял в орущей долине?
– Искупаю свои грехи, бабушка, - смиренно отозвался внук, - перед вами с дедом, перед родителями, перед всем честным Барадом.
Под скамьей стеснительно завозились, мелькнула и пропала мохнатая лапка с намотанной на тонкие пальцы пряжей. Карим пододвинулся, уступая место крюколапу.
– А и в самом деле, - подключился дед, - зачем туда забился?
Карим подмигнул ему за бабкиной спиной, и дед понимающе хмыкнул, а затем снова разошелся про спину и недавнее столкновение с осведомителем.
После затяжного ненастья, набив живот кислыми постными отварами, Карим во всеоружии вернулся покорять звенелки. Долго кружился на склоне, выбирая крепкое дерево, но растущие на твердых горных породах и пробивающиеся сквозь булыжники кусты вид имели чахлый и ненадежный, и выдирались из почвы так легко, будто того и ждали. Карим уже обошел вдоль и поперек и лежащие по обе стороны Ктур и Ладар в поисках подходящей опоры, когда взгляд его упал на каменные башни. До вечера он разбирал ближнюю к Краю Мира, утром следующего дня, обвязав веревку вокруг неподвижного монолита, проверил его на прочность, поддел другой конец под мышки, коротки прочел молитву и с гулко колотящимся сердцем ступил к самому краю.
Даже у него, родившегося и выросшего в стране столь высокой, что по полям, задевая бедные посевы, плыли облака, захватило дух при виде открывшегося его глазам зрелища. Под ногами тянулся, вихрился и таял жемчужный перламутр, выводя прихотливые узоры и причудливые фантазии. Сквозь прорехи во влажном тумане Карим мог различить Большую Землю, такую далекую, такую нездешнюю и чужую, что даже сама мысль о живших на ней невероятных существах навевала страх. Один неверный шаг, один скатившийся с ноги ком - и Карим, если не наткнется во время головокружительного полета на выступ или скалу, - станет частью той Большой Земли навсегда. Лететь при этом будет долго-долго - Гинг высок. Только тогда едва ли ему будет до знакомства с новыми соседями. Как-то Карим спросил у бабки: