Небесные
Шрифт:
В зале никто не пошевелился, но всем своим существом министр осязал произошедший взрыв. Он только что открыто присягнул наследнику, которому бросил вызов первый советник.
ГЛАВА 2
– Мне тут "кумушки" на ушко нашептали, что ты с Хашимовой стайкой связался.
Карим подавился. Бабкины "кумушки" пострашнее царского осведомителя, от последнего можно хотя бы сбежать или отбрехаться, от "кумушек" же спасу не было. Даже чихнуть нельзя без того, чтоб не донесли.
Карим заулыбался:
– Ну что вы, бабушка, какой же Хашим? Какая же стайка? Чтобы я к бандитам примкнул? Не для того вы меня растили, ночами не спали, живота не
– Рожа от иронии не треснула?
Карим оскорбился.
– Как можете вы думать, что я смею над вами насмехаться? Своими подозрениями вы разбили мне сердце. Никогда боле я не смогу взглянуть вам в глаза без того, чтобы не вспомнить этой горькой минуты, этих сомнений и необоснованных обвинений. Если вы действительно такого обо мне мнения, мне нет места в этом доме, и я немедленно его покину, чтобы одним только своим видом не возбуждать в вашей душе черных мыслей!..
Это было очень кстати. Миска с похлебкой уже опустела, на добавку можно было даже не надеяться, поэтому уходить следовало быстро и красиво.
– Проваливай, только деду сначала помоги. Его опять ревматизм скрутил. И запомни, еще раз услышу, что ты бегаешь под Хашимом, по всему Бараду со спущенными штанами прогоню!..
Сохраняя выражение смертельной обиды, Карим покинул кухню.
– Старая ведьма!
– беззлобно выругался он уже за порогом и опасливо оглянулся. Осознав, что в этот раз остался безнаказанным, расправил плечи и позвал: - Деда! Ты где?
В молочно-белом покрывале, освещенном несильным пока солнцем, показалась голова в съехавшей набекрень толстой шапке. Карим хмыкнул: плывущие сами по себе в липком тумане части тела веселили его до сих пор. Дед махнул рукой и вновь исчез, склонившись над грядкой. Карим привычно пригнулся, чтобы не рассекать шеей вечно холодное небесное море и поплыл по земным тропинкам, чувствуя, как загривок покрывается ледяными капельками воды, оседающими на волосах и тяжелеющем шарфе. Плотная завеса на уровне глаз чуть ниже сменялась полупрозрачной дымкой, у земли рассеивалась вовсе, открывая взору влажную рыхлую почву. Когда добрался до деда, теплая рубаха полностью промокла.
– Чертова погода, - проворчал дед, остервенело выдирая сорняки, - всю душу вытравила. Опять облачно. Когда же солнце-то выглянет? Словно в болоте живем. Хоть бы ветер подул, разогнал бы эту белую грязь. Сколько здесь живу, ни разу не видел два ясных дня подряд. Барахтаемся как лягушки в пруду.
Карим молча помогал, дожидаясь, пока старик выговорится. Наконец, дед успокоился, выхватил из воздуха две тяжелые тучки, сердито столкнул их, поливая бледно-желтую ботву, и перешел к следующей грядке. Карим переместился следом.
– В шайку-то приняли?
– дед понизил тон.
– Какое испытание дали?
Карим просиял.
– Нужно было достать значок осведомителя. Они думали, я домой к нему полезу, или прямо с платья сдеру. Да только я дождался, пока Самрок в источник полезет, да одежу вместе со значком-то и спер.
Дед хохотнул.
– То-то он вчерась домой задами добирался, срамом сверкал. А что Хашим?
– А что Хашим?
– Карим лукаво улыбнулся.
– Задание-то я выполнил. Пришлось ему со мной лобызаться да бокал за меня поднимать.
– Вот же ж плут. Когда на дело?
– Я пока новенький, наверняка сначала будут
мелочь давать: рулон там с рынка стянуть или пару кур с огорода цапнуть. Вот когда докажу, что подхожу, тогда начнутся дела посерьезней.– Молодец, парень. Жить надо ярко, не так, как...
– дед угрюмо сплюнул.
– Дед, я вот только одного боюсь.
– Шептунов этих проклятых?
– Их.
– Ты об этом не беспокойся. Я о них сам позабочусь. Старуха тебя из дома все равно не выгонит, что бы они ей не наболтали... Цыц, вон ведьма идет. Давай через заднюю калитку, я прикрою.
Карим ягненком перелетел разваливающиеся земляные насыпи с пробивающимися дутыми стебельками и растворился в непогоде, слыша за спиной короткие сердитые рыки прирученного деда.
Он ступал упруго и энергично, вжав голову в плечи, чтобы видеть под ногами каменную гладь дороги и не удариться о чей-нибудь плетень или крыльцо. Перед агорой Карим остановился, высунулся из кокона, обвел глазами расстилающийся пейзаж. По городской площади медленно плыли пышные облака, клубясь, завиваясь в колечки, вытягиваясь в длинную нить или собираясь в кучу. Гонимый ветром водяной пар переходил с места на место, сливая облака, насаждая их одно на другое, сталкивая вместе белые шарики и пепельно-серые волны, образуя редкие просветы, полускрытые вытянутыми дымками. Тут и там из неровной движущейся поверхности выбивались отдельные хлопья и клочья, которые, видоизменяясь, быстро вливались обратно в общую массу. К плавающим серым оттенкам добавились теплые золотые блики - миллиарды крохотных капелек и кристаллов на один краткий миг вспыхнули всеми цветами радуги и тут же погасли, разорвав нити с солнцем. Справа и слева из беспрестанно волнующегося тумана выступали стены немногочисленных высоких башен. Пар лизал разбухшие от влаги бревна, выискивал щели, чтобы забиться внутрь, подтачивал подгнившие сваи. Далекий жаркий огонь медленно иссушил излишки воды, постепенно облака похудели, истончились, а затем и вовсе исчезли, вышвырнутые - ненадолго - прочь из города. Осталась лишь рыночная площадь с пустыми в этот час палатками.
Одна за другой открывались двери, на улицы Барада высыпали вялые малорослые жители, все как один с разбухшими от постоянной влажности руками и ногами. Между тяжелых неповоротливых барадцев Карим двигался легко и свободно, отталкиваясь от земли сильными жилистыми ногами. С ним здоровались. С белозубой приветливой улыбкой он отвечал на приветствия, заигрывал с неуклюжими девушками. Таких как он - высоких, стройных, сильных - было немного, его хорошо знали в лицо, любили. Торговцы, раскладывающие товар в палатках, провожали его зоркими глазами, расслабляясь только тогда, когда он попадал в поле зрения следующего бдительного наблюдателя. Карима развеселился от их предосторожностей - как будто они смогут его поймать!
– и совершенно естественно прихватил с лотка две пухлые пресные лепешки. С "плаксой" сойдет.
Вскоре агора закончилась. С мощеной площади Карим ступил на улочку. Здесь кривобоких, покосившихся домов было меньше, и отстояли они друг от друга дальше, чем в центре, все пространство между ними было отведено под огороды, где выращивались неприхотливые овощи: скудная репа, жестковатый лук, жилистая свекла, белый корень. Гладкие полированные камни под ногами сначала сменились на мелкие камешки, а затем и на утоптанную землю. У границы города Карим остановился, внимательно осмотрелся по сторонам - не видать ли глаз Хашима или ушей бабки - поднял старый бурый лист коготника и скрылся в чаще.
Здесь открывался совершенно иной вид. В силу понятных причин лес никогда не просыхал, каждая пядь рыхлой почвы старалась выпустить столько зелени, сколько могла, создавая бурную мешанину, а там, где породы были слишком тверды, чтобы укрыть семена, образовывались болота и озера. Деревья и кустарники, покрытые легкими паутинами угнездившихся в нихстригачей, в большинстве своем были бурых или неярко-зеленых цветов, но чем дальше углублялся в лес Карим, тем сочнее становилась растительность - путь лежал через долину горячих источников. Заходить в саму долину Карим не стал, уже давно протоптал тропу в обход, но от лишней одежды избавился - духота стала знатная. Идти стало тяжелее: земля то проваливалась вниз, то круто прыгала вверх, клейкая почва и гибкие растения подолгу не отпускали ноги, и когда Карим выплюнулся на поляну, он был уже порядком растерзан.