Насилие. ру
Шрифт:
Подростки в больших драках не участвовали; их роль — провоцировать взрослых парней: «Это хайки, как говорят… ну просто вот: рубаха-парень! Вот такие ломались, как правило. Гармонист играет, тут… человек двенадцать идет. Во всю ширину улицы… За ними еще, еще… Впереди кто-нибудь ломается. Он поломается, потом другой его сменит: тоже такой же веселый… Навстречу идет вторая шайка… Ну, а потом по какой-то причине или без причины — ну, начинается: как говорят люди — подлезают: вот идут-идут и кого-нибудь раз! — толкнут. Это называется подлезают, ага… И идут обратно. Ну, ясно, что тут уже пахнет…
Трудно не заметить, что объяснения типа «за девушек» или «за наших детей» — это не указание настоящей причины драк, а способ их оправдания.
Тот же мотив выдвигают в качестве
Всячески подчеркивается угроза, которую представлял Соловей для «женщин и детей», — чем и оправдываются насильственные действия по отношению к нему. Причем обещания врага прекратить подобные злодеяния служат достаточным поводом отказаться от применения силы:
А змея тогда Добрынюшки смолиласи: Не придай ты мне смерети напрасныи, Не пролей ты моей крови бесповинныи. А не буду я пленить больше богатырей, А не буду я давить да молодых жен, А не буду сиротать да малых детушек… А на ты лясы Добрыня приукинулся, А спустил-то он змею да на свою волю…Василий Буслаев (в одной из записей былины) вызывает на бой новгородцев, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное на пиру его матери. В другой записи былины новгородцы решают убить Василия за то, что:
Ишше стал он на улоцьку похаживать; Он дворяньскима забавами да забавлятисе, — Малых деточек на улки пообиживат… Он ведь много убивал да малых деточек…Аналогичная формула узаконивания насилия просматривается и в «фольклоре красноармейцев» периода гражданской войны начала XX века:
Как коршуны злые терзают добычу, Пронзенное сердце клюют, Так белые банды терзают станицу, Кровавые реки текут… И сын погибал пред очами родимой, А дочь на глазах у отца… Ах, сколько погибло, погибло напрасно Под пулей, в петле, под ножом! Ах сколько осталось сестер разнесчастных И сколь опозоренных жен! Стонали станицы, стонали деревни, Ждали избавленья свово…(запись была сделана на Украине).
Отечественная война (1941–1945 годов) также изображается в деревенском фольклоре как помеха нормальному осуществлению репродуктивных ролей:
Распроклятая Германия затеяла войну. Взяли милого в солдатики — оставили одну! Ой, девочки, война, война, зашумели ёлочки, Прилетели самолеты — улетели дролечки! Много лесу на угоре, много вересиночек. Из-за проклятого фашиста много сиротиночек.
Итак, традиция санкционирует лишь насилие, осуществляемое в интересах и по сигналу из прокреативной сферы, тем самым программируя сцепление этих двух сфер.
Феномен их сцепления в русской культурной традиции точно выразил А. Платонов: «В нашем народе понятие матери и воина родственны: воин несет службу матери, храня ее ребенка от гибели, и сам ребенок, вырастая сбереженным, превращается затем в воина». До сих пор, если рождается мальчик, матери говорят: «Ну, будет солдат!»
Уже на примере праздничных драк мы могли наблюдать разделение сфер насилия и воспроизводства. По обычаю в этих драках участвует неженатая молодежь: «Всё до армии, — объясняет житель с. Пинаевы Горки (в Новгородской обл.), сам бывший атаман деревенских компаний. — После армии — уже нет: уже думали о семейной жизни. Всерьёз с девушкой знакомимся. А женатые уже не дрались — уже дети». Так формулируется норма. Участие женатых мужчин в драках случалось, но воспринималось как факт исключительный, и это участие осуждалось и сдерживалось. «Женатые не дрались, — замечает рассказчик, — только поддерживали. Да хотел холостого парня ударить, а попал в женатого… Бабы плакали: две дочки остались…» Случаи убийства или увечья женатых мужчин десятилетиями хранились в памяти жителей, приобретая стереотипно-фольклорную форму и назидательно-осуждающий смысл. Мотивировка — «у них дети»: иными словами, заведя детей и беря на себя ответственность за них, человек устранялся из сферы насилия.
Зато молодежь, вступая в возраст драк, демонстрировала символический разрыв с матерью. В песнях «под драку» отрицается даже сам факт их рождения от женщины:
Я родился на кровати, Мамки дома не было: Моя мамка в Ленинграде По базару бегала!Приобщение к компании дерущихся парней осознается подростком в терминах нарушения материнских запретов (в том числе на сквернословие). Напомним песню ломальщиков — подростков, которые ломались, кривлялись, сквернословили, рыли ножом землю и подлезали к встречным парням, провоцируя драку:
Подержите мою кепку, А я поломаюся. Не скажите моей матке, Что я в Бога лаюся!Гуляющие компаниями деревенские парни имели обыкновение подшучивать, иногда зло, над взрослыми женщинами. Те соберутся на супрядки, а парни ходят под окнами: «Сидятженщины, сидят… вот заглянет в окошко (парень. — прим.), заглянет — а там у него — или нарисовано, или сам стоит… в ракурсе: в стекло (свой член) показывает. — Ах ты!.. женщина вылетает, его ловить. А где ты его поймаешь, он уже бежит… Это не к девичьим, а к женским супрядкам: чтобы женщин подразнить».
Подобные выходки и другие «бесчинства» гуляющих парней, по-видимому, были обычны и в конце XIX столетия, во всяком случае, в сообщениях с мест систематически упоминаются «вымогательство и отнятие денег на покупку вина, разбитие стекол, поломка изгородей, поджоги стогов сена и хлебных скирд.». Парни смеются над детскими забавами, демонстративно оскорбляют женщин (в том числе своих матерей) — тем самым обозначая отстранение от всей области воспроизводства («женщин и детей»). Зона насилия, куда они вступают, тем самым, отделяется от этой сферы.
Таким образом, праздничные драки — не только обучение технике и этике силовых действий, но и испытание на способность подчинять их общественному контролю.
Чем обычно заканчивались праздничные драки? Ожидаемые варианты (например в псковско-новгородском регионе) зафиксированы в уже упоминавшихся песнях «под драку». В них чаще всего упоминаются три возможных исхода драки:
а) Гибель, убийство кого-либо из участников:
Финка-ножик не согнется И рука не задрожит Задушевный мой товарищ Во сырой земле лежит. В нагане ручка полиняла, Где рукой держался я. Товарища убили — Сиротой остался я.