Напасть
Шрифт:
– Знаю... То-то и пошли слухи о ее шашнях с молодым Гиреем... Но ты не равняй себя с шахбану. Ты дочь обыкновенного эмира. Тем, кто судачил о шахбану, быстро заткнули рты...
Помолчали... Видя, что дочь чуть успокоилась. Аиша-ханум решилась сказать самое главное:
– Доченька... сороковины уже прошли. Пора подумать о своем будущем... Семью Садая Солтана ты знаешь... Нам кажется, что сын его был бы...
– Что? Что еще вы надумали?
– Дочь взвилась, как ужаленная.
– Ты выслушай... Отец считает...
– А меня вы спросили?..
– Отец дал слово Садаю Солтану, что ...
–
– Доченька... умоляю... не перечь воле отца... Не согласишься - опять злые языки пустят слух, мол, видно, был порок какой за ней, если уж сватам такого славного рода отказала. Ну, чем плох сын Садая Солтана? Достойны человек из достойной семьи. И тебе у них заживется легче... Избавишься от отцовских упреков, от досужей молвы...
– Упреки, молва! Что ж... Воля ваша... Но знайте - не войду я невестой в их дом. Не войду! Ни в чей дом!..
С этими словами Эсьма покинула комнату.
* * *
... Вечерело. Близилось время намаза. Аиша омыла ноги и, вступила в молельню с упованием на милость Всевышнего к дочери. Тем временем во дворце совершала намаз шахбану. Едва закончила молитву, как вошла служанка:
– Малейка, тебя хочет видеть одна женщина...
– Кто она?
– Не знаю... Она наглухо прикрыла лицо платком.
– А может, это мужчина?.. Недруг?
– Не-ет. Не мужчина. Раз хаджа1 впустил... Да я и сама прощупала поверх чадры...
– Хаджа, значит впустил?
– Да. Ему поручили какое-то дело от имени благословенного Аббаса Мирзы, паду у ног его... Хаджа перепоручил гостью мне и ушел...
– Ну, женщина женщиной... а может, при оружии?
– Что ты госпожа! Говорю же: проверила.
– Что же угодно ей?
– Не сказала... Все плачет и плачет...
– Ладно. Впусти. И не отлучайся. Можешь понадобиться.
"Слукавила служанка, - подумала шахбану.
– Знает пришелицу. Судя по излишнему усердию".
Занавеска откинулась.
Ей предстала женщина в черной чадре, с лицом, прикрытым черным платком-рубендом; сквозь покров угадывалась ладная стройная фигура.
– Кто ты, что тебе угодно? Не дадите и помолиться, - недовольно проговорила шахбану.
– Если милостыню просишь - могла бы обратиться к служителю горема.
Незнакомка опустилась на колени и откинула рубенд с лица. Это была Эсьма. С опухшими и воспаленными от слез глазами. В свете лампад она выглядела бледной.
– Ты...
Шахбану узнала. И взъярилась:
– Ты... губительница сына моего! Зачем явилась? Как посмела? Убирайся с глаз моих!
Эсьма, простирая руки к грозной малейке, давясь слезами, подползла к ней на коленях.
– Малейка!..
– Ты порушила мой очаг!
– Выслушай меня...
– Ты отравила жизнь мою... Ты, твой отец, твой род... Как Эсьма, отравившая имама нашего...
– Помилуй... пощади...
– Еще не приговорили тебя к казни... Рано просить пощады...
– Я... сама приговорила себя, малейка! Я пришла... чтобы стать рабой твоей, служанкой твоей. Пытай меня, но не гони. Я пришла принять твой таригат. Если есть грех за мной - прости великодушно...
Она
произнесла молитву шиитов. И пала ниц перед шахбану, рыдая.Шахбану смешалась перед таким искренним изъявлением горя и смирения.
Услышав последнюю фразу "кялмеи шехадет", с упоминанием имама Али (как полагается у шиитов), Хейраниса-бейим дрогнула и сменила гнев на милость. Подняла девушку и прижала ее голову к своей груди...
Казалось, шахбану в этом прикосновении чает уловить дух убиенного сына. Как если бы она обнимала любимую невестку, хранящую тепло ласк и дыхания Гамза Мирзы...
Шахбану забыла обо всем, повинуясь этому неизъяснимому чувству сострадания. И, не доставая платка, стала совсем по-простецки, как селянки в ее мазандарских краях, краем косынки утирать слезы девушке. Крикнула, повернувшись к занавеске.
– Где вы запропастились!
Служанки, горничные, затаившиеся за занавеской, все слышали. И были растроганы до слез.
Они тут же прибежали.
– Воды... гюлаб принесите...
Конец Мехти-Улии
В доме у Мусеиб-хана собрался совет старейшин, предводителей племен. Все были потрясены и разгневаны недавней вероломной расправой. Шахбану, обещавшая не карать оклеветанного мазандарского правителя правоверного шиита Мирза-хана, ни в чем не повинного, изменила своему слову. По ее приказу молодой хан был тайком удавлен в крепости. Эта весть вывела из себя гызылбашских старейшин.
– Это неслыханно! Нас, аксакалов, в грош не ставят!
– Как ей после этого верить?
– Зарвалась!
– Надо идти к шаху...
– Верно.
– Но и шах под ее дудку пляшет...
– Пора и своим умом жить.
– Мы, гызылбаши, возвели его на престол.
– Пусть вспомним, как правили его отец... его дед...
– Ладно, - хозяин дома, доводившийся близкой родней шаху, подвел итог.
– Я пойду к шахиншаху и сообщу о желании эмиров увидеться с ним.
Добронравному Мусеиб-ханеу все доверяли. Раньше он не вмешивался в свары между двором и вотчинами. Но и его возмутило самоуправство и бесчинство шахбану. До него дошли слухи и о том, что между Хейраниса-бейим и недавно убитым Адилем Гиреем якобы существовали амурные отношения. Мусеиб=хан, как человек обстоятельный и рассудительный, не был склонен верить подобным сплетням, хотя и не питал особой приязни к шахбану. Знал, что она отважна, честолюбива, крута, но чтобы пасть до измены... Однако последние ее деяния, явное желание взять бразды правления в свои руки, подковерные игры и закулисные наущения, жертвой которых пали безвинные люди, переполнили чашу терпения. Итак, гызылбашские эмиры пришли к единому мнению. Быть может, впервые. И решили действовать сообща.
В их намерения входило и отстранение от дворца суннитов, инородцев. Свои счеты они могли отложить на потом. Надо было сперва убрать с дороги Мехти-Улия и ее приспешника Мирзу Салмана. Это означало борьбу насмерть.
Мусеиб-хан добился приема у шаха.
В вечер перед святой пятницей шах принял эмиров, предводителей общин и племен.
Шахбану пришлось выслушать немало горьких и нелицеприятных речей и обвинений. Крепилась, но на душе накипевшему гневу.
– Да славится шах! В державе Иранской один властелин. Но ваша благоверная супруга малейка Хейраниса-бейим, похоже, забыла об этом...