Напасть
Шрифт:
– Доброе утро, краса очей моих.
– Утро доброе, мешшата...
Она ни разу не назвала мешшату по имени, и не знала. (Да и мы, читатель мой, не знаем. Ведь кто такая мешшата, чтоб шахбану обременяла свою память ее ничтожным именем, и нам неоткуда узнать...) Между тем, вся придворная свита и челядь должна была знать прозвища, которыми шахбану "нарекла" окружающих - от нукеров до эмиров...
Не приведи Аллах, если шахбану призовет к себе человека, а служанка, не сообразив, кого она имеет в виду, замешкается. Мешшата - это еще понятно, по ремеслу своему и обозначается. Но сели шахбану изволила сказать, положим, "Джуджа", "Хыр-хыр", "Левере", Чалагай"1 -
Мешшата приступила к делу. Достав нитки (для выщипывания волосков с кожи лица), особым образом перетянула их между пальцами. Шахбану вынула из рта мундштук кальяна и бросила на поднос.
– Сегодня лицо мне ощипывать не надо. От частого ощипывания, говорят, кожа сохнет, морщится. Ты займись бровями, где надо, убавь, где прибавь... А после примёшься за румяна и пудру...
Косметичка усекла, что госпожа в хорошем расположении духа и решила поёрничать.
– О, радость моя! Убавить-то я могу, а вот прибавить - откуда мне взять, перейму печали твои...
– Найдешь, ты шустрая... Даром, что такая толстая... Почеши бок, а то сглазить могу...
Шахбану рассмеялась, косметичка подхихикнула и, доставая щипчики для бровей, сказала:
– Сглазь, милая, сглазь, мне только впрок пойдет...
Взяла с подноса фартучек, раскрыла и накинула на плечи шахбану, прикрыв и шею. Вновь чмокнула руку госпожи.
От косметички исходил пряный запах гвоздики и кардамона, которые она предусмотрительно пожевала с утра пораньше.
Приняв сосредоточенный вид, сжав губы, приблизилась к лицу шахбану, кончиками пальцев стала разглаживать ее брови. Затем, ухватив щипчиками, выдернула одну-другую лишнюю волосинку.
– Не больно ли, паду у ног твоих?
– Больно. От щипчиков. С тебя какой же спрос.
– Перейму боль твою.
– Что-то ты распелась. Соловьем заливаешься. Как перед суженым...
– Какой еще суженый! Ты достойна самых ласковых речей, паду я ради тебя вместе с отцом и матерью моей!
– Но твои родители давно на том свете...
– Что с того? Да будут принесены тебе в жертву вся родня моя, весь род и племя мое... весь Иран...
– И за Иран уже ручаешься?..
Болтливая косметичка смутилась. Шахбану перевела разговор:
– Не глади краски густо. Чуть оттени черноту, белизну - и ладно.
– Будет сделано.
Косметичка легонько подрумянила ланиты августейшей особы.
Напоследок, взяв лебяжье перышко, смахнула следы пудры с подбородка и шеи.
Шахбану, занятая своими сокровенными мыслями, не сводила взгляда с зеркала. Она осталась довольна марафетом.
Косметичка и сама залюбовалась итогом своего усердия. "Была хороша еще краше стала..."
– Все ладно, мешшата. Перейдем к другим делам.
Убрали поднос с пудрой и румянами, подали другой, на котором под расшитым покрывалом стояла шкатулка. Служанка открыла ее - и заискрились самоцветами серьги, перстни, пояса, браслеты... Это - для особо торжественных случаев. Шахбану пользовалась ими со знанием дела и с чувством меры.
... Любовь шахзаде к девушке из "неугодного" рода-племени, "спутавшая карты" шахбану, не давала ей покоя. Надо сказать, что в те далекие времена на Востоке, особенно в высших кругах, многоженство было обычным законным явлением; шахбану хотела видеть первой "главной" невесткой своего сына дочь своего фаворита Мирзы Салмана. С влиятельным визирем у них был давний уговор на этот счет, и ко времени описываемых событий дочь визиря Сухейла уже была помолвлена с шахзаде, вопреки его воле и желанию. Мирза
Салман торжествовал, шахбану поуспокоилась. Однако надо было навсегда закрыть двери шахского дома для рода Деде-Будага и его дочери, очаровавшей шахзаде. И жена шаха замыслила безжалостную затею, чтобы унизить претендентов на родство с ее домом, - решила пригласить родичей Эсьмы как сватов (в нашем случае не женихова, а невестина сторона приходила бить челом и испрашивать согласия) и... дать им от ворот поворот...Мирза Салман влиятельный визирь, особо близкий ко дворцу, тем не менее, знал свое место и не зарывался. Знал он и то, шахбану не любит, когда к ней являются без спросу и приглашения. Это могло иметь плачевные последствия.
Но на сей раз его неожиданный приход имел особую причину.
Кашлянув, он помедлил на пороге, приблизился и пал ниц.
– Достославная малейка1!
– Поднимись, Мирза. Что случилось?
– По вашему повелению я пригласил предводителей племен и общин - из шамлинцев и устаджлинцев. Они придут на час раньше людей Деде-Будага, чтобы ваша милость могли дать им надлежащие указания. Погодя явятся "сваты". Вам известно, что шамлинцы и туркманы не в ладах...
– Ладно, - улыбнулась шахбану.
– Кого же ты призвал из шамлинцев и устаджлинцев?
– Семерых. Вели-Халифа, Алигулу-хан, Горхмаз-хан, Али-бей... Солтан Гусейн-хан, Мохаммед-хан, Мурад-хан...
– Хорошо. А кто "свататься" придет?
– Как вы изволили пожелать, от них придут пятеро. Отец девушки (при этих словах шахбану и Салман усмехнулись). Деде-Будаг, из близких им Эмир-хан, Сулейман-хан и Гейдар-Солтан.
– А с нашей стороны?
– Если позволите, пусть с нашей стороны никого не будет...
Брови шахбану, недавно искусно подправленные косметичкой, нахмурились, напоминая скрещенные клинки.
– Почему же, господин визирь?
– иронически спросила шахбану, и этот тон всполошил визиря пуще нахмуренных бровей.
– Как-никак, ... мы с вами... я ведь... без пяти минут шесть шахзаде...
Губы шахбану тронула улыбка.
– А-а... Я-то запамятовала...
"Так я тебе и поверил..." - подумал визирь.
Она продолжала:
– Оповести срочно градоначальника Мовлану Газвини, - мол, здесь у нас никаких таких переговоров о примирении не будет.
– Но он пожаловал сюда сам...
Шахбану повеселела.
– Да? Ну так пусть они сойдутся и сцепятся... Песий клык да хрюшкин бок... Гальку с речки в дичь без осечки...
– Рассмеявшись, добавила: Между нами говоря, я хоть и не жалую тюрок, а пословицы у них хлёсткие. А?.. Верно говорю? Пока ишачонок отца не увидит, возомнит себя ханским сыном... Зарвались они... Будь шамлинцы, будь устаджлинцы, туркманы или текели... Ни к одному из тюркских эмиров не лежит душа моя... У всех, кажется, одно на уме - дорваться до власти, до казны... Так ведь оно и есть. Друг другу глотку грызут. Стоит кому-то на шаг обогнать другого рвут и мечут. Этот грешит на того, тот - на этого. Поди, разберись, кто прав. По сути, никто.
Последние фразы шахбану произнесла про себя. Ее откровенность с Мирзой Салманом тоже имела свои пределы.
Мирза Салман же думал: "Вроде сама не тюркских кровей... Вот и ладно... Нам, фарсам, Аллах ниспослал тебя такую..."
– Мирза, как говорится, байки телку выдадут волку... Пора. Ступай встречать-привечать гостей.
Мирза Салман встал, поклонился и направляясь к дверям, осторожно спросил:
– Простите... А будет ли участвовать в разговоре сам шахиншах?
Брови-клинки скрестились.