Чтение онлайн

Чтобы хоть немного развеяться и отдохнуть, Дятлов, сказав жене, что поедет к начальнику тяги, махнул на Подгорную улицу к дому вдовы податного инспектора.

— Устал, Катеринка, я от этих чертовых дел, — сказал он, усаживаясь на диван.

— Бедный Фома Кузьмич, — провела цыганка рукой по его щеке.

— А то не бедный, что ль? Конечно, бедный.

Надеялся получить отдохновение у нее, а пришлось невесть как разнервничаться. Вздумалось ему подтрунить над Катеринкой: не является ли к ней ночами покойник Егор? И такое вдруг узнал о бывшем своем управляющем, что от возмущения захватило дух. Если цыганка даже приврала половину, то все равно надо было бы стереть

с земли подлеца. А похоже, что и не привирала она. Был такой день, когда он, Фома, расчувствовался, словно баба. В управляющие приказчика произвел, лошадь ему подарил и действительно высказывал сожаление, что не пришлось назвать его своим зятем. Что было, то было. Цыганка ничего не выдумывает, значит, Егор рассказывал ей. И — вместо благодарности за все это он думал, как ему потом хозяина извести, сам в заводчики метил... И на Ольгу сухотку нагнать... Мало того, что от рабочих покоя нет, — остерегайся своих же людей, не то вцепятся в горло и перервут. Враги, кругом враги...

— Почему же ты, стерва, молчала? — скрипнул зубами и тяжело задышал Дятлов.

А что у нее самой на уме? Придет вот так, а она подсыпет чего-нибудь. А может, уж и нынче подсыпала?.. Тяжела голова, и в висках стучит.

На столе стояли две бутылки. Одна — с хересом, другая — с мадерой, и в каждой оставалось немного вина. Дятлов быстро поднялся, слил остатки в стакан и протянул Катерине.

— Пей. До последней капли пей...

И не сводил с нее глаз, пока она пила.

Вроде бы ничего, зря опасался. Но все же решил, что последний раз нынче в гостях у нее. Да и накладно ее содержать. За квартиру — плати, на прокорм — деньги давай, на наряды — тоже.

— Повальяжничала ты тут, девка, — хватит. Нынче — так уж и быть, напоследок побуду, да на том и расстанемся, — сказал он.

— Неужто наскучила? — удивилась Катеринка.

— Это как хошь понимай.

— Вот уж не думала, что так скоро... А куда ж мне, Фома Кузьмич?

— Твое дело.

— Даже ума не приложу...

— Придет час, так приложишь. Я, что ль, за тебя думать буду?

— Натешились, значит, а потом — хоть ты пропадом пропадай.

— Ничего знать не знаю.

— Я про это и говорю, — вздохнула Катеринка еще раз. — Ну, что ж... Пусть так.

— Вот и ладно. А теперь иди сюда...

...За окном была темная безлунная ночь. Дятлов хотел подняться, чтобы идти домой, но непреодолимая дрема все сильнее сковывала его тело. С трудом открыв глаза, он посмотрел на тусклый огонек привернутой лампы, дал себе еще минутный срок понежиться, посластиться покоем, удобнее повернулся на бок и в ту же минуту заснул. Ослабевшие пальцы разжались и соскользнули с груди Катеринки, и уже где-то среди неизвестных людей, окруживших его пестрой и шумной толпой, на каком-то волжском пароходе все дальше и дальше уплывал он в сон.

Проспал около часа — и где только не побывал за это время: и в Москве, и в Печаеве у крестного-мельника, который давным-давно помер, а потом на заводе увидел, как хлещет прорвавшийся из вагранки чугун, а вагранщик Чубров знай себе сидит да покуривает, и Фома сам подбежал к колоколу, ударил в него. Кинулся за ковшом, чтобы подставить его под желоб вагранки, а колокол сам по себе звонил и звонил.

От этого звона он и проснулся. Над городом гудел набат, и розовым отсветом озарялась ночь.

— Катеринка... Где это?.. Что?.. — вскочил Дятлов.

Второпях путался в одежде; опрокинул стул, на котором висел сюртук; долго не мог натянуть сапог.

— Катеринка!

Катеринки не было. Должно быть, побежала смотреть пожар. На столе так же тускло горела

привернутая лампа, а за окном становилось все светлей, и казалось, что пылает стоящий напротив дом, окна которого были в багровом накале скользящего по ним пламени.

Опоясанная широким огненным кушаком, горела стоявшая на взгорье ветряная мельница. Огонь взбирался по ее крутым, почти отвесным бокам, срывался и карабкался снова, пеленая низ ярким искрящимся покрывалом. Широкие лопасти мельничных крыльев надвигались на огонь, будто разгребая его, и на одно из них скакнула словно бы оранжево-бурая белка и побежала по краю, распушив пышный хвост. За ней цеплялись другие, такие же огненнохвостые, и мельничные крылья то поднимали их ввысь, то опускали к земле. Прошла минута, другая, и, сыпя искрами, закружилась в воздухе огненная карусель. Пламя подбиралось уже под самую крышу, и, освещая город, огромным факелом пылал на взгорье ветряк.

— Красиво горит, — любовались пожаром выскочившие из домов горожане.

— Интересно, застрахована она была у Лутохина, или еще не успел? Ведь только недавно поставил.

— Купец и на пожаре не прогадает.

— Так-то так...

— Что-то ему повезло: то—лавка, то — мельница...

— Значит, бог полюбил, навещает.

— С чего же бы это ей загореться?

— С огня. Известно — с чего.

«Хорошо, что завод огня не боится, сам пышет им, — подумал Дятлов. — Только бы в модельной чего не случилось, а кроме нее, гореть нечему».

На углу улицы, поднявшись в пролетке во весь рост, стоял извозчик и любовался пожаром.

— На Соборную, — сказал Дятлов, усаживаясь на скрипучем сиденье.

— Доглядеть бы, как обрухнет сейчас, — не отрывая глаз от пожара, нехотя подхлестнул извозчик свою лошаденку.

В просветах между домами виднелся огненный столп, но когда пролетка покатила вдоль фасада двухэтажного здания женской гимназии, казалось, что пожар затухал. А на следующем перекрестке видно было только зарево от большого костра, — остов мельницы уже рухнул.

— Насчитает теперь своих барышов Лутохин. За легкой поживой уж не погонится, проучили его, — делился извозчик своими мыслями с седоком. — Обозленным был народ на него, а того больше — дятловские. Они ему, должно, это и подсудобили.

— Это за что же? — спросил Дятлов.

— Да хоть бы за талонные каверзы, — словоохотливо продолжал извозчик, из вежливости к седоку слегка подстегивая лошадь. — Они с Дятловым-то какой ловкий манер придумали: чтобы деньги-то, значит, рабочим людям не давать, стали, стало быть...

— Ну, ладно, — оборвал его Дятлов. — Разговорчивый больно... Направо сворачивай.

Седок указал дом, у которого нужно остановиться. Глянул извозчик и обомлел: дятловский дом. Ни разу не обернулся посмотреть на седока, а уж не самого ли заводчика вез? Никогда бы такого и не подумал. Выезд свой у него, и зачем бы ему «ваньку» брать? Уж на крайний случай биржевого лихача нанял бы... Чуть-чуть изогнув шею, вполглаза глянул на вылезающего из пролетки седока и — как жаром всего обдало: самый Дятлов и есть.

Дятлов шарил рукой по карманам, ища кошелек, но найти не мог. В спешке, что ли, когда одевался у Катеринки, не заметил, как выпал он? Пошарил рукой по сиденью пролетки — нет кошелька. Не так много денег в нем было, рублей пятьдесят, но все же жалко ни за что ни про что терять их. И кошелек новый, в Москве недавно купил.

— Чертовщина какая... — проворчал он. И сказал извозчику: — Подожди. Сейчас тебе деньги вынесут.

Дверь только-только закрылась за ним, а извозчик ожег лошадь кнутом, и она понеслась по улице.