Морок
Шрифт:
Флейтист широко улыбнулся и подошёл ближе к Миролюбу.
— Но, — повторил он. — Ваш родственник, моя королева, бард! Об этом вообще не знает никто, кроме его матери.
Флейтист расхаживал уже перед гостями, явно торжествуя, будто разоблачил коварный, хитрый план.
— Помните ли, моя дражайшая королева, такую небольшую лютню, изукрашенную золотом и бирюзой? Да, да. Она стоит по правой стороне от трона. Легенда гласит, что с этой лютней и родился тот самый ваш родственник. И как только он родился, лютню у него и отобрали. Как вам известно, в Краю запрещена магия, а бард — это вполне себе маг…Так вот, друзья мои, — и флейтист обратился напрямую к толстухе. — У вас есть шанс
— Хм! — громко хмыкнула королева. — Я! Решаю тут я!
— Моя королева! — увивался рядом флейтист. — Позвольте мне просить вас дать возможность вашему новоявленному родственнику сыграть на той маленькой лютне…
— Пусть так и будет! Принесите сюда лютню! — распорядилась королева.
— Моя королева! — почти взвизгнул флейтист. — Не стоит!
Евтельмина гневно взглянула на музыканта, который пытался ею руководить при гостях.
— Если мне будет позволено, — мягко, с почтительным поклон ответил Миролюб. Он выждал паузу, продолжив говорить только после утвердительного кивка Евтельмины. — Ваш слуга, так хорошо знающий двор и всё, что с ним связано, наверняка, не успел досказать легенду до конца. Дело в том, что маленькую лютню сможет поднять только её владелец. Таким образом, если никто из ваших придворных не родился с нею в руках, то никто из них не сможет принести сюда инструмент…
Королева вопросительно посмотрела на флейтиста. Тот кивнул.
— Прошу следовать за мной! — распорядилась Евтельмина, и все потянулись за нею в тронную залу.
Толстуха, следовавшая за королевой, обернулась к молодым людям и хитро подмигнула.
Через некоторое время все они уже стояли полукругом возле тронного кресла. Справа, действительно, поблёскивала золотом небольшая лютня. Инкрустированная в золото бирюза полыхала синим пламенем.
— Не стареет камень-то, — радостно отметил Миролюб и обратился к Иннокентию — А ты меня стариком почти считал. А, видишь, камень голубой, не позеленел, как только родился. Старая бирюза — зеленая, а тут… Эх!
— Прошу вас! — королева сделала приглашающий жест по направлению к инструменту.
Под пристальным взглядом присутствующих Миролюб медленно двинулся вперёд. Его ладони вспотели, а во рту, наоборот, пересохло. Каждый шаг приближал к настоящей, такой долгожданной жизни, к предназначению, к судьбе. А ведь он даже не успел подумать, какая у него судьба. А вдруг то, что сейчас, когда он не бард, а просто волшебник-недоучка, вдруг это лучшее, что могло с ним случиться? Он совсем не успел об этом подумать, просто жил и хотел стать настоящим бардом. А вдруг бард — это его проклятие? Ему захотелось бросить всё это, бросить и убежать, спрятаться и никогда больше не вспоминать об этом. Эти глупые люди за его спиной, чего они ждут, неужели эти профаны не могут понять, что в такие минуты надобно выходить из комнаты. Когда человек наедине с собой — это очень личное, в этот момент не должно быть никого, никого вообще, даже родных.
Миролюб стоял перед инструментом и не решался взять его.
— Всё! Представление окончено! — королева громко хлопала в ладоши. — Это было интересно, но хватит. Позовите палача, любезный.
Миролюб и сам не заметил, как лютня оказалась в его руках.
— Моя королева! — толстуха указывала пальцем на юношу. — Играй, мальчик! Играй!
Удивительные, странные звуки поплыли по зале, отталкиваясь от древних камней, наполняя собой всё пространство, вливаясь в уши, в самое сознание.
—
Что это за чарующий напев? — спросила Евтельмина.— Это старая-старая песня, — ответил Миролюб. — Если вы позволите, я исполню её. Эта песня о любви и верности, о свободе и золоте. Однажды богатый король полюбил бедную женщину. Однако беднячка никогда не сидит на месте, в ее владениях ветра и просторы, вместе с колокольчиками она заплетает в косы утреннюю зарю. Он захотел привязать её к себе парчой и златом. И вот, когда он решил, что всю свою свободу крестьянка бросит ради него и его богатства, и подарил ей изумительной белизны свадебное платье, и назначил день свадьбы… Она пришла в назначенный день, но рукава ее платья были зеленее травы. Великолепное белое платье… Король догадался, что ничто не способно удержать крестьянку. Это очень печальная песня.
Миролюб едва дотрагивался струн, переходя от одной к другой, будто бы плел длинными пальцами узор в воздухе.
— А как звали этого короля? — спросила Евтельмина, усаживаясь поудобнее и слегка позёвывая.
— Никто не знает имени короля, — тихо проговорил Миролюб, будто стараясь не разбудить остальных в зале. — Но девушку звали Анной. Если вы позволите, я спою вам эту песню…
— Он убил её? — не в силах сопротивляться сну, проговорила Лея.
— Пф, — фыркнула в ответ королева. — Король не может никого убить. Никого и никогда!
— А как же казни? — удивилась Лея.
— Казнить может, а вот убить — нет, — улыбнулась Евтельмина. — Убивает палач, моя хорошая. Король никого не убивает и не обманывает, король вообще никогда и никому не делает зла. Во всём виноваты слуги.
Евтельмина довольно потянулась и почти улеглась в высоком кресле.
— Удобно, — протянула сквозь зевок Лея.
— Слушайте, моя королева, вы всё узнаете…
Сон понемногу укутывал всех, кто находился в зале в этот момент.
— А я тебя ведь узнал, — медленно проговорил флейтист толстухе.
Проговорил и заснул. А Миролюб продолжил свой старый напев.
— Эй, ну вставай же, — толстуха тормошила Иннокентия. — Быстрее давай. Да проснись же ты, в самом деле.
Миролюб бросился на помощь.
— А ты куда?! Ты играй, — зашипела на него толстуха. — Сколько в этой твоей песне куплетов?
— Вообще-то, сто восемь, но если включить те, которые добавлялись с течением времени…
— Добавляй все! Если закончатся, придумаешь новые. Только играй без остановки!
— Но я могу и другое играть! В конце концов, может быть, я сам решу, что именно мне делать с моей лютней? — возмутился Миролюб.
— Началось, — вздохнула толстуха. — Давай ты сейчас будешь делать то, что я тебе говорю, а если всё получится как надо, будешь кобениться и играть, что сам захочешь и делать с твоей лютней всё, что заблагорассудится?
— Да?! — Миролюб даже привстал, чтобы его протест стал ещё более заметен. — Да!
После «пламенной» речи, которая вскоре захлебнулась слезами, стекавшими по седой бороде, Миролюб опустился на пол и отшвырнул инструмент.
— Ты что? Ты что? — испуганно зашипела толстуха. — Нас тут убьют сейчас всех. Играй скорее.
Она, крадучись на коленях, попыталась пододвинуть музыканту его лютню, однако, сил на это у неё не хватило.
— Миленький, ну ещё чуточку, ну поиграй, собака. Ведь казнят же всех. Хороший мой, ну ты ж большой мальчик. В самом деле!
— Да! — всхлипывая, выкрикнул Миролюб. — Тебе легко говорить. А я? Я всю жизнь к этому шёл, жил ради этого. И что?
— И что, моя пусичка? И что, соколик? — гладила толстуха его по плечу. — Вот твоя бренчалка, вот смотри, все заснули, как ты хорошо играешь, прям вот то, что надо.