Монумент
Шрифт:
Он осматривал раны Балласа, а увидев, что тот пришел в себя, засыпал его вопросами.
– Как вы себя чувствуете? Кто вы? Откуда? У вас есть семья? Родственники? Кому сообщить о вашем местонахождении?..
Баллас угрюмо молчал. Суетливые вопросы священника раздражали его. Жизнь Балласа была его личным делом и никого – ровным счетом никого – не касалась. Тем более что и сообщать было некому. Баллас давно уже бродяжничал, болтаясь из ниоткуда в никуда, и ни одна живая душа в Друине о нем не беспокоилась. О его смерти между делом вздохнули бы разве что содержатели кабаков да шлюхи – в чьих кошельках оседало немало его, Балласа, денег…
Тесная
В конце концов он решил, что уже может подняться с кровати, спустил ноги на прохладный пол и встал. Тянущая боль кольцом охватила грудь и спину. Прошипев проклятие, Баллас сел обратно на постель, ожидая, пока боль отступит. Он был раздет – лишь засохшая кровь покрывала тело словно вторая кожа. Постанывая, Баллас несколько раз согнул и разогнул Руку. Кровавые хлопья, отслаиваясь, посыпались на пол. Ссадины и кровоподтеки, сплошь покрывавшие грудь и живот, уже утратили черно-лиловый цвет и являли взгляду разнообразные оттенки желтого и зеленого. Недовольно бурча, Баллас ощупал лицо. Нос, разумеется, сломали – это уж как водится.
Челюсть распухла. Губы потрескались и раздулись – точно колбаски, которые передержали над огнем. Он выругался и смачно сплюнул. Сгусток красноватой вязкой слюны шлепнулся на пол.
На стуле в углу лежала аккуратно сложенная одежда. Коричневая рубаха, мягкая куртка и черные шерстяные штаны. Одежда была чужой, но явственно предназначалась ему… Штаны почти подошли, а вот куртка оказалась узковата в плечах. Что до рубахи – она с трудом вместила в себя огромный живот и натянулась, как кожа на барабане, едва не треснув по швам.
Лишь обувь, стоявшая под стулом, не вызвала у Балласа никаких нареканий. И неудивительно. Ведь это были его собственные старые сапоги, отмытые от грязи и рвоты и аккуратно починенные.
– Святой человек… – пробормотал Баллас. – Интересно, что ты потребуешь за свою доброту?
Он вышел из комнаты и огляделся. Длинный коридор впереди заканчивался приоткрытой дверью. За ней располагалась кухня. На полках стояла деревянная утварь. В потухшем очаге сиротливо стыли темные угли. За деревянным, чисто выскобленным столом сидел молодой жрец… как его? Бретриен. Юноша что-то сосредоточенно писал на пергаменте. Перед ним на столе лежала Книга Пилигримов, щедро украшенная виньетками и миниатюрами. Бретриен был облачен все в ту же синюю жреческую хламиду. С его шеи свисал бронзовый треугольник – миниатюрное изображение святой горы.
– Это не моя одежда, – сказал Баллас, перешагивая через порог кухни.
Священник подскочил от неожиданности. Чернила выплеснулись на стол, заляпав столешницу и пергамент. Ошарашено глядя на вошедшего, юноша недоуменно заморгал.
– Это не мое, – повторил Баллас, оттягивая борта узковатой куртки. – Где та одежда, в которой ты меня нашел? Верни ее.
– Вы так тихо подошли, – пробормотал Бретриен, нервно вертя в пальцах свой медальон – словно защитный амулет. – Я не услышал…
– В последний раз спрашиваю: где моя одежда?
– Я ее сжег, – отозвался священник.
– Сжег? – сумрачно переспросил
Баллас.– Она была просто ужасна, – объяснил Бретриен. – Кишела насекомыми. К тому же изношена до последней степени. Ей была прямая дорога в огонь… Простите, если я позволил себе вольность. Но право слово, вашу старую одежду было уже не спасти. И то, что вы сейчас носите, – он кивнул на новый наряд Балласа, – оно ведь лучшего качества. Вы обратили внимание, какая мягкая шерсть? А ваша прежняя рубаха была груба, как власяница. – Он неловко рассмеялся. – Святой Деритин всячески себя истязал, но, думаю, даже он отказался бы ее примерить…
Баллас мрачно взирал на Бретриена.
– Я… э… Вы голодны?
– А ты как думаешь? – проворчал Баллас. – Все эти дни я жрал какой-то сраный бульон. Разумеется, голоден… – Тут его взгляд упал на полку, где среди прочего стояло несколько винных бутылок. – Но еще больше я хочу выпить. – Баллас шагнул к полке, ухватил бутыль и принялся выдирать пробку.
Священник вскочил на ноги.
– Нет! – воскликнул он, пытаясь вырвать бутылку из рук Балласа. – Прошу вас! Это нельзя пить просто так! Запрещено!
– Да ну? И почему же? – Баллас посмотрел бутылку на свет. – Что там, святоша? Сдается мне – вино. А может, я ошибаюсь? Может, это моча святого мученика, а? Или блевотина Благого Магистра?
– Святое вино, – пробормотал Бретриен. – Его делают в монастыре Брандистера, а Благие Магистры освящают в соответствии со строжайшими ритуалами, предписанными Пилигримами… – Он запнулся. – Святое вино дозволяется вкушать во время церковной службы – и только. Иначе это великий грех, и такое деяние сулит несчастья. Прошу вас: отдайте!
– А есть у тебя вино, которое можно пить? – Баллас неохотно вернул Бретриену бутыль. – Не святое?
Юноша покачал головой.
Баллас нахмурился. Везет как утопленнику. Может, дешевле было сдохнуть, чем оказаться в доме этого святоши? Бретриен баюкал бутылку в руках, точно младенца. Потом осторожно водрузил ее на полку. Баллас хмыкнул.
– Ну ладно, а жратва у тебя есть?
– Да-да, конечно. Овсяная каша, картошка, морковка…
– А мясо?
– Четверо не дозволяют своим служителям употреблять в пищу плоть животных, – сказал Бретриен с легкой укоризной в голосе. – Поэтому мяса у меня нет. Извините…
Баллас углядел на столе четвертушку сыра, завернутого в льняную тряпицу. Он ухватил его, отломил кусок и закинул в рот. Губы тут же отозвались болью, на куске сыра осталась кровь. Баллас осторожно прожевал, оберегая разбитые зубы. Сыр был водянистым, безвкусным.
– Дрянь, – пробормотал Баллас, швыряя сыр обратно на стол.
Молодой жрец смотрел на него. В ясных голубых глазах читались беспокойство и неуверенность.
– Что-то не нравится, святоша? – спросил Баллас.
– Я… – Бретриен запнулся, словно пытаясь скрыть свои истинные чувства. – Если вам так уж хочется мяса, можно купить его на рынке.
Баллас издал невеселый смешок.
– По-твоему, у меня водятся денежки?
Бретриен порылся в складках одеяния и достал кошелек.
– Вот два пенни. Этого должно хватить.
Баллас обозрел медные монеты в ладони священника. Потом перевел взгляд на него самого.
– Ну что же вы? – досадливо сказал Бретриен. – Возьмите их, если и впрямь не можете обойтись без мяса.
Пожав плечами, Баллас забрал деньги. «Да ты и впрямь святой, – мысленно проговорил он. – Или же, что вернее, тот еще олух».