Мещанка
Шрифт:
— А мы с тобой постареем и вспомним при случае, что и поругивались, и спорили, — улыбнувшись, добавил Воронов. — Но мне кажется, что умный человек поймет нас даже через сто лет, а дурак и вообще мало чего понимает. Так что опасения напрасны.
— Ты меня не понял. Или я не сказал, что хотел. Я хотел сказать, что и то что мы поругиваемся, спорим, не спим иногда ночей — все это движет дело наше с такой силой, с такой скоростью, что мы уже на своем веку удивляемся сами и еще удивимся не раз тому, что сделали. А вроде поглядишь — и все кажется: плоховато, мало делаем. Ну что, скажем, за работа еще у нас?
—
Уйдя в свои мысли и чувства, он как-то отошел от матери. А она нашла себе друзей. Мать любила цветы и умела за ними ухаживать. Здесь она стала ходить в детский парк и с ребятишками ухаживала за цветами. Сегодня она пригласила сходить туда Павла Васильевича.
— Пойдем со мной завтра, — сказала она, — отдохнешь хоть.
Когда на другой день они пришли в парк, он не мог да и не хотел скрыть свое восхищение.
— Хорошо ведь у нас, дяденька, да? — видно, тоже довольная, что гостю понравилось, спросила маленькая, румяненькая и кругленькая девочка, наверное, первоклассница.
— Хорошо! — ответил он, невольно потрогав свой колючий подбородок.
«Дяденька! Неужели уже дяденька!» — с грустью подумал он. А мать говорила:
— Красиво-то как, хорошо-то… Вот бы везде цветы были, цветы… — Она смутилась от этого своего признания и вопросительно посмотрела на сына. Он слушал с интересом и вниманием, и она успокоилась. — Помнишь, как у нас дома было красиво? А здесь еще мало этого…
— Руки, мама, до всего еще не доходят, но осенью будем и деревья сажать, и землю на газоны готовить…
— Ну вот и хорошо, — обрадовалась она, — надо делать красоту-то. С ней приятнее жить…
Они прошли в беседку, вспомнили прошлое, и Павел Васильевич удивился, как мать помнила все подробности его детства.
Тихий, грустный голос матери разбудил в нем воспоминания, и он отдался им. Он видел себя мальчишкой, часами шагающим за трактором по свежевспаханной борозде. Сверстникам давно уже надоело это, и он один. Предупрежденные матерью трактористы сначала будто не замечали его, но каждый раз, наверное, покоренные его терпением и страстью к машинам, сажали в конце концов на платформу трактора, и он готов был ночевать тут. А вечером мать, увидев запятнанную мазутом рубашку, еще утром безупречно чистую, выглаженную, опускала руки и говорила с отчаянием: «Ну что мне с тобой делать, что?!»
Обычно ему попадало, и, уже лежа в постели, он слышал, как отец говорил матери: «Ну, Анна, ведь это же дико — бить. Ведь ты же сама против такого воспитания. Надо внушить». — «Что же ты не внушишь?» — оправдывалась мать. Потом она подходила к его кровати и, думая, что сын спит, плакала и уже раскаивалась, что в горячке побила. А утром отец подзывал его и говорил: «Ну, так снова за то же? Нехорошо, Паша. У матери нас пятеро мужчин, поди-ка столько выстирай. Отдыху ведь ей нету. Я сам люблю машины и не запрещаю тебе, но надо поосторожнее». Павел обещал быть осторожным, он чувствовал свою вину, но, как только уходил в поле, забывал все и на завтра повторялось то же.
Вспомнилось ему, как всей семьей
пили, бывало, на веранде чай, как однажды он заболел и все по очереди дежурили у его кровати… Да, была большая рабочая семья. И Павел Васильевич понимал грусть матери.— А хорошая она, Пашенька? — неожиданно спросила мать.
— Кто? — сразу даже не понял он, потом покраснел весь.
— Ну ладно, ладно, — проговорила мать. — Знаю ведь, что если не по душе, так ты и не будешь ходить. — А потом спросила: — Глупая ведь я, сынок?
— Хорошая ты, мама.
В очередной выходной он пошел на рыбалку. Когда клев закончился, остался покупаться и побыть в одиночестве. С наслаждением окунулся в теплую воду и нырял, и плавал долго. Одевшись, сел на пень на высоком берегу, испытывая удовольствие от покоя, который получало его уставшее от плавания тело. На не скошенном еще лугу, наряженном в цветы всех красок, трещали кузнечики. Редкие березы вольно раскинули свои ветви и стояли не шелохнувшись. Недвижна была вода, и на ее светлую гладь с того берега уже надвигалась тень.
Вдруг чьи-то мягкие, горячие руки закрыли ему глаза. Он вздрогнул.
— Это вы, Надя? — проговорил он и обернулся. Она была в белой кофте и плотно сидящей легкой юбке, веселая, манящая.
— Боже, какой официальный тон! — проговорила она, отступив и смеясь глазами.
Он тоже встал.
— Я уже говорил вам, Надя, что если вы ищете предмет для шуток, то потрудитесь обратиться по другому адресу, — сухо проговорил он.
— Что вы, в чем дело? — удивленно и обиженно глядя на него, проговорила она. — Или я обидела вас чем?
— Извините, — проговорил он, испытывая неловкость, и, чувствуя, что робеет и — что еще хуже — краснеет, совсем растерялся.
Она повернулась к реке и попросила:
— Отвернитесь, я разденусь, жарко очень, надо выкупаться.
Он отошел и стал в сторонке, отметив про себя: «Какая скромность! Стесняется купаться при мне. А как она оказалась здесь? Искала меня? Конечно, искала… Дурак я, дурак, и чего выдумывал себе…»
Вдруг испуганный, захлебывающийся крик донесся до него:
— Тону, тону! Помогите…
Он подбежал к берегу и, увидев, как она барахталась руками, то показывалась на поверхности, то опять уходя под воду, прямо одетый кинулся в реку. Нади не было видно. Не на шутку перепугавшись, он нырнул и, когда всплыл, встревоженный и растерянный, увидел ее рядом. Она смеялась.
— Что, испугались? Ну, вот и выдали себя, а то — «найдите другой предмет!»
— Нехорошо так шутить, — отдуваясь и смеясь, ответил он.
— А разве хорошо отправить девушку одну в воду и сидеть в сторонке? Скучно ведь… Идите, повесьте сушиться брюки, а то домой не придете.
Он развесил мокрое верхнее белье и снова кинулся в реку. Они играли в пятнашки, резвясь и смеясь, нагоняли друг на друга волны и совсем посинели, когда вылезли на берег.
— Вы домой? — спросил он.
— Разве вам хочется, чтобы я ушла?
— Нет, что вы… я так, я…
Он шагнул к ней, но Надя отстранилась и побежала. Они бегали по лугу, радуясь этой игре. А когда он поймал ее, сели прямо в высокой пахучей траве.
— А знаешь, Паша, ты мне приснился сегодня, — доверчиво наклонившись к нему, проговорила она. — И я все говорила, говорила.