Матка
Шрифт:
Из книги Чероны-Бели "Открытие памяти":
Впоследствии, с опытом проведения различных вариантов заговора я поняла, что сам по себе обряд не предполагает конкретной цели и представляет собой независимую, нейтральную технику, набор практических средств для прикосновения к неведомому, для расширения человеческих возможностей до неопределенных пределов, превращения в неизвестно что. Спектр задач, которые решаются с помощью заговора, неисчерпаем, как сама жизнь. В частности, вариант, который я неосознанно предпочла при первой попытке и который никогда не видела в исполнении отца, позволяет задать вопрос или высказать какую-нибудь просьбу, после чего абсолютно любой запрос выполняется — алгоритм элегантный, парадоксальный, незатейливый и совершенный… Со временем я поняла, что каждый практик выбирает способ действий, созвучный его собственной природе; в свою очередь, обряд выстраивается
Вытащив каменную сеть, я окончательно прервала какую бы то ни было связь с каменной расой, Заповедной Высотой и всеми прельстительными для обычного человека искушениями и пугающими опасностями, которые они олицетворяли. Но этот разрыв означал также начало беспощадного поединка. Именно с моей причастностью к миру родителей было некогда связано решение оставить мне жизнь; они опасались, что моя смерть разрушит систему, выстроенную в ходе последнего эксперимента отца на физическом плане: Заповедная Высота, Вторая форма и я — все мы составляли неразделимое целое. Однако после утраты контроля надо мной у родителей пропало основание сохранять мою жизнь: избавиться от меня стало не только желательно, но и необходимо. Впрочем, как показали дальнейшие события, опасения родителей относительно роковой роли, которую я сыграю в их жизни, оказались вполне справедливыми: мое отречение от них нарушило равновесие системы и в конечном итоге привело к их смерти.
III. Самая совершенная
7. Испытание
Старатели.
Мир изменился незаметно. Никто в точности не понял, когда началось вторжение каменной расы. Обстоятельства разрушения Божиярска, так называемой Божиярской катастрофы, не получили официального объяснения; информация об угрозе, связанной с необъяснимым происшествием, осталась известной лишь сравнительно узкому кругу профессионалов в определенных областях, и к тому же не позволяла сделать никаких практических выводов. Исчезновение города быстро забылось; точно так же остались необъясненными и незамеченными первые нападения роя на другие города; понимание происходящего не пришло и после того, как сообщения о причудливых явлениях, которые прежде считались бы невозможными, стали привычной частью новостных сводок, а словечко "габбро" прижилось в повседневной болтовне.
Для каждого существовал свой момент вторжения габбро, а именно — когда зло впервые коснулось его лично. Разрушение дома, гибель близких, знакомых, тяжелые травмы, стресс, спасение по счастливой случайности, все невзгоды жизни изгнанника, беженца вызывали у людей состояние озлобленности, апатии, паники, но осознание необратимых перемен, произошедших в самой материи мира, не появлялось. Жертвы новой стихии продолжали ждать возвращения прежней жизни, продолжали требовать, чтобы их защитили: правительство, армия, врачи — словно люди другой профессии были существами иной природы. Поэтому лагеря беженцев вскоре пропали в недрах земли вслед за городами; спасение — ненадежное, временное, обрели только те, кто нашел в себе решимость бесповоротно распрощаться с прошлым.
Основным принципом немногочисленных групп беженцев, которым удалось сохранить организацию и хоть сколько-нибудь конструктивные приоритеты в обстановке тотальной хозяйственной разрухи, развала всех социальных структур, массового бегства без определенного направления, криминального произвола и мародерства, стало непрерывное движение. Люди укрывались в передвижных лагерях, состоявших, как правило, из танков, бронетранспортеров и оснащенных военной техникой грузовиков — другие машины, вроде туристических автобусов или внедорожников, имели вспомогательное значение, поскольку были более удобными, но менее надежными. Колонна блуждала между разрушенными городами, чтобы пополнить запасы продовольствия, топлива и лекарств; во время остановок велось постоянное дежурство, и в случае нападения габбро машины немедленно разъезжались в разные стороны, чтобы позже встретиться в заранее условленном месте, поскольку единственным средством спасения от роя был побег насколько возможно малочисленными группами по насколько возможно непредсказуемому маршруту.
Участники подобных сообществ объединялись спонтанно, по необходимости, и в былые времена считались бы совершенно разными людьми: по возрасту, профессии, характеру, привычкам — но теперь они стали во многом похожи. Всем пришлось на практике освоить два новых обязательных навыка — медицину и военное дело; все пережили безвременную смерть близких и научились игнорировать воспоминания; всех непроницаемой стеной окружала неизвестность.
Однако каждое столкновение с габбро неизбежно уносило жизни нескольких, порой нескольких десятков странников; единственной надеждой на продолжение сопротивления был поиск оставшихся в живых жертв и их присоединение к лагерю, поскольку речь шла о физическом вымирании людей. Все окружающее пространство непрерывно
прослушивалось и просматривалось с помощью всех доступных средств наблюдения, не столько с целью определить местонахождение роев по характерным помехам в эфире — как правило, габбро нападали из четвертого измерения, вычислить которое не удавалось, — сколько в надежде уловить хоть сколько-нибудь информативные сигналы от других беженцев, и нередко самый сомнительный шанс найти выживших людей служил достаточным поводом для решительной смены маршрута и рискованных поисковых мероприятий.И все же число людей сокращалось со скоростью, в которую трудно было поверить. Изуродованные землетрясениями города превратились в гигантские гнездилища габбро, эфир, как и землю, поглощала пустота и тишина, и в какой-то момент возникло ощущение неотвратимости смерти — не отдельного человека, но всего человечества, смерти, которая сделает все испытания и жертвы напрасными.
Вероника Бесдальнова, в прошлом журналистка, теперь называла себя "старательницей", как и вся группа переселенцев под руководством Стаса Ладшева — это шуточное наименование выбрали люди, не пожелавшие называться беженцами; считалось, что невзирая ни на какие обстоятельства, угрожающие их жизни, они намерены искать в развалинах человеческой цивилизации людей, которым удалось спастись от габбро, подобно тому как золотодобытчики просеивают песок. Передвижная база с населением около двухсот человек состояла из нескольких десятков военных машин, фур, туристических автобусов и достаточно прочных автомобилей вроде бронированных джипов. Маршрут определялся в основном исходя из непредсказуемых изменений рельефа местности в результате постоянных землетрясений, расположения ближайших населенных пунктов, где запасались необходимыми вещами, и любыми сигналами, которые походили на следы пребывания человека. Однако последний из неизвестных респондентов — человек, утверждавший, что он вместе с незнакомой ему девочкой, которая перестала говорить от шока, находится в бункере времен Второй мировой войны к северу-западу от города, "похожего на Омск", — вышел на связь единственный раз две недели назад. Больше никакой информации о существовании людей в какой бы то ни было точке планеты не осталось.
В настоящий момент колонна машин стояла в центре какой-то из южносибирских равнин. Место для базы старались выбирать подальше от разрушенных городов и свежих разломов земной коры, где по обыкновению гнездились габбро, с таким расчетом, чтобы окружающая местность просматривалась как можно лучше на предмет подходящих маршрутов эвакуации. Вероника прошла между рядами потрепанных грузовиков; хмурые фигуры в ватниках молчаливо бродили по базе или топтались вокруг костров, дымивших на сыром мартовском снегу. Отыскав фургон, служивший узлом связи, — частично переоборудованную машину телекомпании, на которой Вероника некогда выезжала делать репортажи и на которой позже присоединилась к старателям, выбросив труп оператора вместе с вцепившейся в него тварью с помощью замысловатого разворота на лопающейся от землетрясения дороге, Вероника потянула помятую дверцу. Среди мерцающих мониторов и шелестящих передатчиков, гроздьями свисавших со всех сторон, сидел худощавый высокий брюнет лет тридцати с тонким крючковатым носом, тревожным взглядом глубоко посаженных глаз и отсутствующим выражением лица.
— Какие-нибудь изменения? — поинтересовалась Вероника.
— Ничего, — мужчина медленно покачал головой. — Они не выходят на связь. — Влад Багров, отвечавший за аппаратуру для наблюдения и связи, уже не смотрел на приборы. — Вероника… на мой взгляд, ехать туда…
— Я понимаю. Я тоже так думаю.
В последний раз, когда они пытались вытащить несколько человек из-под завалов в каком-то провинциальном городке на склонах Саян, погибли не только все, кого пытались спасти, но и более двух десятков старателей.
— Может, габбро заглушили сигнал, — без особой надежды предположила Вероника.
— Ты же знаешь, что они не глушат такую мелочь, — поморщился Влад. — Только переговоры на межгосударственном уровне… когда решался вопрос о ядерной атаке… — Багров покачал головой. — Их там уже нет, — неуверенно сказал он, глядя на монотонно шелестящий передатчик. — А если они там еще есть, пусть выбираются без нас, — с ожесточением добавил он. — Еще одного Белозерска я не переживу, — устало закончил он.
— Новые жертвы станут невыносимым испытанием для всех нас, — согласилась Вероника.
Они помолчали.
— Как твои собственные ощущения? — поинтересовалась Вероника. — Я имею в виду, что-то, что не фиксируется аппаратурой, — Багров отвечал за систему наблюдения не в последнюю очередь потому, что обладал уникальным опытом пребывания в четвертом измерении. Считалось, что люди, поглощенные блуждающим миражом, пропадали безвозвратно; освободиться удавалось лишь единицам, которые сами не могли объяснить своих приключений, однако приобретали повышенную чувствительность к вторжению обманной реальности и способность достаточно точно отличать иноматериальные предметы от физических.