Матка
Шрифт:
Невидимый город
Страница, которую вы запрашиваете, не существует
5. Притязания одержимости
Глеб.
Когда Тасманов покупал землю под застройку в районе плато Заповедная Высота, ему и в голову не пришло обратить внимание, что выбранная местность считается непригодной для проживания. Ему осторожно намекнули, что Заповедная Высота знаменита прежде всего множеством случаев исчезновения или гибели оказавшихся там людей, во всем же остальном остается малоизученной и малопривлекательной. Однако Тасманов, приехав на место будущей стройки, почувствовал, что нашел край своей мечты. Любопытствовать относительно мрачных легенд он не стал и после нескольких лет, проведенных на Заповедной Высоте, немало удивился бы, случись ему
Когда Матка уничтожила один из ближайших городов и переселилась на развалины, чтобы основательно устроить там свой рой, Тасманову тоже пришлось покинуть Заповедную Высоту. Хотя он и не переехал в Божиярск, поскольку в любом случае почти все время Матка проводила в образовавшихся под городом подземных пустотах, но все же достаточно часто нарушал свое добровольное отшельничество, спускаясь в пусть и бывшее, но все же местожительство людей.
Делать на Заповедной Высоте ему стало в общем-то нечего. Некоторое время он скучал, предаваясь непривычной для него праздности, потом построил относительно короткую подземную дорогу до города и стал наведываться в Божиярск, чтобы хотя бы посмотреть, чем Матка там занимается.
Со слов Матки, из 32 тысяч человек населения, находившихся в городе в момент нападения, приблизительно 5 тысячам удалось ускользнуть. Еще примерно 15 тысяч погибли, а оставшиеся вполне годились к употреблению если не в качестве инкубаторов, то в пищу. В основном люди были развешены в коконах по подвалам собственных полуразрушенных домов и в находившихся под городом обширных пещерах. Некоторых содержали в охраняемых имаго помещениях, где позволяли поддерживать сравнительно самостоятельный быт, при необходимости вмешиваясь с помощью телепатических приказов. Наблюдая за пленниками, избежавшими физического обездвиживания, Тасманов поразился масштабу моральной деградации людей, произошедшей в результате контакта с каменной расой. В основном пленники апатично лежали по кроватям, как в больнице, и оживлялись только в случае очередного мелочного конфликта, сопровождавшегося, как правило, взаимными изощренными истязаниями, а также для сексуальных контактов, обычно групповых и с элементами разных извращений — любые другие способы времяпровождения имаго строго пресекали. Разрушительное действие низкочастотных импульсов паразитарного камня при адресном обращении возрастало до такой степени, что с людьми, привлекшими по каким-то причинам внимание тварей, случались психические припадки и судороги, как от электрошока. Тасманова пленники, похоже, принимали за сверхъестественное существо только потому, что он, в отличие от них, перемещался по городу без контроля; никто даже не решался заговорить с ним, хотя его можно было спутать с кем угодно, только не с имаго. Тасманову при наблюдении за этой устрашающей картиной подумалось, что обезьяны, быть может, до появления человека были умнее теперешних и лишь со временем превратились в безобразную пародию на новых хозяев планеты.
Слоняясь по городу в ожидании Матки, он разглядывал висящие в воздухе лестницы, открывающиеся в пропасть двери, комнаты, потемневшие от дождей, фотографии в разбитых рамках, и впервые за всю жизнь хотя бы в какой-то степени осознал реальность чужого существования. На фоне бесчувственной домовитости каменного роя он смутно ощутил с пропавшими из города людьми отдаленную, неуловимую общность.
Распорядок Матки подчинялся чрезвычайно прихотливому жизненному циклу, который зависел от количества сформировавшихся рабочих особей, наличных ресурсов в смысле жертв, пригодных к оплодотворению, запасов еды, под которой подразумевались не столько люди, сколько маточные мед и молоко, в которые перерабатывала человечину сама Матка и которые служили основным продуктом питания для имаго, а также от географии ареала и даже, насколько Тасманов понял, взаиморасположение небесных светил, о котором Матка знала благодаря особой чувствительности к переменам в атмосфере планеты. Иногда Тасманов неосознанно отмечал те или иные особенности своеобразной социально-биологической иерархии имаго, связанной с разделением по рабочим функциям, но ему не хотелось думать о Матке с точки зрения исследовательского любопытства. Она была для него единственной, самой совершенной, восхитительной и непредсказуемой незнакомкой.
Спаривание входило в хитроумный жизненный цикл Матки как одна из равнозначно целесообразных составляющих, и довольно трудно было предугадать, когда ей вздумается предаться любви, так что это был, в общем, единственный случай, когда она разыскивала Тасманова, а не наоборот. Он порой испытывал искушение ее прогнать, просто из уязвленного самолюбия, но фактически никогда ей не возражал, так как понимал, что Матка без хлопот воспользуется для приумножения расплода кем-нибудь другим; она
поддерживала с Тасмановым отношения в основном потому, что не до конца его понимала, а открытое противостояние автоматически лишило бы ситуацию в ее глазах всякой таинственности. К тому же, приходя в любовное настроение, она становилась так мила, общительна и обворожительна, что ему хотелось обманывать себя, притворяясь, как будто Матка и в самом деле к нему неравнодушна. Обычно она отдавалась ему прямо в каком-нибудь из заброшенных зданий; обстановка опустошенного города, безлюдные постройки, забытые вещи, словно вернувшиеся к первозданной бесполезности и неразгаданности, вызывали у Тасманова парадоксальное ощущение новизны и прикосновения к предвечной основе жизни.Тасманов предпочитал передвигаться по развалинам на мотоцикле, который позволял сравнительно успешно маневрировать среди трупов, завалов и разломов в земле. О местонахождении Матки он узнавал от имаго; после некоторых тренировок он научился передавать им мысленный сигнал. Ответный импульс вызывал удушье, сердцебиение и едва ли не потерю сознания, что, как Тасманов успел убедиться на примере некоторых пленников, рано или поздно могло спровоцировать инфаркт или инсульт, но он предпочитал предъявлять свою волю ценой здоровья, чем жить незаметно. Сталеплавильный завод, где на этот раз расположилась Матка, находился немного выше города по склону горы. После общения с имаго Тасманова заметно мутило, поэтому он ехал медленно, понимая, что если попадет в аварию, вряд ли о нем кто-нибудь вспомнит. Проехав на территорию предприятия сквозь сорванные с петель ворота, неподалеку от которых на обочине дороги лежал разбитый грузовик, Тасманов направился к центральному комплексу зданий.
Наибольшее скопление каменных тварей наблюдалось в просторных плавильных цехах. От оборудования в них почти ничего не осталось, так как полы полностью или частично провалились под землю, зато на потолках разместились поблескивающие в полумраке, залитые черными кляксами крови гроздья слюдяных коконов с людьми, а в бездонных проломах под сохранившимися стенами ошивались сотни имаго.
Вокруг Матки рой обычно кипел непроницаемым потоком. Через некоторое время Тасманов обнаружил оглушительно стрекочущее, раскачивающееся из стороны в сторону темное облако размером с высотный дом; сходство с грозовой тучей усиливалось еще и от возникавших в результате сгущения силовых полей цветных сполохов, пробегавших сквозь ряды каменных теней, и резких перепадов атмосферного давления, от которых у Тасманова сразу же полилась кровь из носа.
Прижав к лицу платок, он спустился по узкой железной лестнице на уцелевшие вдоль стены секции пола, подошел к обшарпанному деревянному столу дежурного, поднял валявшийся на полу шаткий стул, развернул его так, чтобы держать в поле зрения рой, сел, закинув ногу на ногу, и некоторое время молча наблюдал процесс кормежки. Питание рядовых особей состояло в том, что они частично перерабатывали выкачанные из людей внутренности, после чего Матка высасывала получившуюся кровавую массу из отверстий на их груди, а взамен позволяла им пить производимые ею из человечины мед и молоко. Неспособность имаго к автономному питанию и размножению поддерживала единство роя и позволяла Матке контролировать каждую его частичку.
Тасманову невольно припомнился опьяняющий эффект ее сверхъестественных угощений, и он с тоской подумал, что истории о божествах и, в частности, о нектаре, которые всегда казались ему праздными выдумками, могли быть не такими уж суевериями.
— Весь город — как одна большая помойка, — высказался он вслух.
Некоторое время в клубящейся и стрекочущей массе имаго не происходило никаких изменений.
— Людей уже не стало — скоро не станет и мусора, — донесся наконец откуда-то из глубины невозмутимый голос Матки. — Будут только камни.
На это Тасманову возразить было нечего, и некоторое время он с завистью наблюдал гудящие потоки прибывающих на кормежку особей.
— И не надоедает тебе целыми сутками только жрать и плодиться? — снова вступил он в разговор.
— Управлять роем нелегко, — возразила Матка со своей обычной неопределенной интонацией, оставлявшей впечатление, что она постоянно чего-то недоговаривает. — Я существую во множестве форм одновременно. Моя жизнь так разнообразна, как ты и представить себе не можешь.
На это возразить тоже оказалось нечего, и Тасманов бездумно перелистнул лежавший перед ним журнал дежурств — большую запыленную тетрадь с рядами фамилий, неровно проведенными графами и отметками, сделанными разными почерками, — бессмысленный набор знаков, на котором невозможно было сосредоточиться.
— А что ты собираешься делать, когда истратишь всех в этом городе?
— Съем тебя!
— Очень смешно!
Из глубины зала послышался тихий смех Матки, похожий на каменный шелест, но потом она все же пояснила: