Маша, прости
Шрифт:
– Твои родители дома, – он словно читал ее мысли.
– Почему я здесь?
– Твоя душа пыталась покинуть этот мир, не выполнив своих задач. – Ты у друзей, не переживай, тебе предстоит пройти долгий путь, – он повернулся к молодому монаху и отдал непонятные Маше распоряжения.
Реабилитация была долгой и мучительно тяжелой, ее поили горькими травами, от которых горели все внутренности, натирали мазью, с резким запахом мяты, делали очень болезненный массаж. Девушка уставала, кричала от боли, но сопротивляться у нее еще не было сил. Она ощущала себя как бы переломанной пополам. Постепенно, сквозь легкое покалывание, начали двигаться руки, потом ноги. Затем при помощи монаха она
– Зачем меня постригли наголо?
Но ответа не последовало. Молодой монах был немногословен, отдавая лишь короткие приказания.
– Ешь, пей, иди.
Изредка ее навещал старик, внимательно осматривал и на все ее расспросы отвечал всегда одинаково.
– Еще не время, сейчас твоя задача восстановить тело.
Несмотря на однообразие нынешней жизни и отсутствие близких людей, Маша ощущала какое-то внутреннее спокойствие и свободу, плюс маленькие радости от возвращающейся возможности обладания своим телом и разумом…
Прошел год, где-то там осталась другая жизнь, словно прочитанная книга, не имеющая к тебе никакого отношения. Маша уже прилично понимала людей, приютивших ее, и успела ознакомиться с устройством монастыря, ставшим ей домом.
Главное сооружение монастыря, перед которым стояла гонпа, было двухэтажное величественное здание с большой, раскрашенной в яркие цвета дверью, в котором находился внутренний дворик, вымощенный гладкими от времени камнями. Справа в одном из углов находилась дверь, ведущая в главный храм, где главное место занимал Будда. Монастырский интерьер назвать богатым не поворачивался язык, здесь отсутствовало роскошь христианских храмов, призванная подавлять своим великолепием и величием человеческое Я.
Здесь все было опрятно и аккуратно, как в обыкновенном жилище.
Слева находилась веранда, на которой было установлено огромное молитвенное колесо. По правую сторону двора располагались комнаты монахов.
Пища была однообразна. Утром – вода и ломтик ржаного хлеба, в обед – маленькие шарики, которые запивали молоком. Как их делали? В деревянную миску с мукой добавлялась теплая вода, и все это взбивалось маленькими деревянными палочками до тех пор, пока не превращалось в густую пасту, из которой и лепили шарики. Вечером – чай и хлеб. По праздникам подавалось пиво, сваренное самими монахами из хмеля.
Несмотря на этот скудный рацион, Маша ежедневно ощущала прилив новых сил, как маленький ребенок, впитывая в себя новые впечатления – шелест ветра, утреннюю зарю. Каждое мгновение было наполнено радостью и светом.
«Неужели должно случиться что-то страшное для того, чтобы научиться ценить эти маленькие радости?» – удивленно спрашивала она себя, ощущая невероятную свободу и от тех, кого хочется видеть, и от тех, кого не хочется, от ситуаций, преследующих ее, но не способных достичь, что тоже давало ощущение свободы и счастья. Маше уже было трудно представить безнадежность, боль и погасшие искры несбывшихся надежд. Оглядываясь назад и сравнивая свои невзгоды с той радостью, которую приносил ей каждый новый день, прошлое казалось кошмарным сном, не имеющим к ней никакого отношения, словно вся ее прошлая жизнь – это была злая сказка, рассказанная ей злопыхателем на ночь.
«И все-таки трудные времена имеют одно неоспоримое преимущество, они освобождают человека от всего наносного, учат довольствоваться малым, оттачивая ум и обостряя внутреннюю восприимчивость, и в тьме безысходности наконец-то засветились яркие маяки надежды. Полезно опуститься на дно, чтобы потом было от чего оттолкнуться», – пришла она к неожиданному выводу.
Монахи занимались своей рутинной работой, не обращая на девушку никакого внимания. И только после того, как она сама обратилась с просьбой разрешить ей делать что-либо полезное,
ей поручили носить воду из близлежащего ручья и подметать внутренний двор.Вскоре Маша обнаружила, что за неулыбчивыми, равнодушными лицами монахов скрываются доброжелательные души. Они были доверчивы и беззащитны, словно маленькие дети. Вскоре и настоятель стал приглашать девушку на беседы, которые она полюбила и ждала с нетерпением, понимая, насколько он занят.
– Наша религия исповедуется двумя монашескими орденами – красным и желтым. Первые признают власть Панчена и могут жениться. Мы – желтые, даем обет безбрачия и наш владыка Далай-лама. Но наш монастырь все же отличается о других. Он был основан в VIII в., как ты сама могла заметить, в недоступной местности. Это было сделано для сохранности древних манускриптов. И для того, чтобы старания наших предков не пропали даром. Последняя попытка завладеть драгоценными знаниями предпринималась во время Второй мировой войны. Нацисты снарядили хорошо оснащенную экспедицию на Тибет, многие наши собратья пострадали в те тяжелые времена. Но до нас они так и не смогли добраться, местные жители отказались помогать нацистам, несмотря на смертельную опасность, а сами они не смогли найти дорогу. На время мы даже разобрали мосты и пользовались веревками.
– У вас есть домик для гостей, а никто там не останавливается.
– Ты наша гостья.
– А другие? Почему сюда больше никто не приходит? Я понимаю, нельзя принимать нацистов и всякую нечисть, но… простые люди?
– Мы обладаем большими знаниями, и в нечестных руках они могут разрушить этот хрупкий мир. Человек слаб, и где гарантия, что, осознав, чем он владеет, у него не появится соблазна подчинить себе мир?
– А почему для меня сделали исключение?
Настоятель немного подумал, словно размышляя, как лучше и понятнее ответить.
– Это моя последняя жизнь на земле, и я раздаю долги. Ведь именно я завел тот механизм, который перевернул твою жизнь и поставил на путь гибели твою душу. Не бойся, – он опять читал ее словно открытую книгу. – Ты хочешь узнать все сейчас, но невозможно писать, не выучив букв. Нетерпение – это сопротивление познанию. Ты хочешь получить ответ, не усвоив урок, – он опять говорил загадками.
Жизнь в монастыре начиналась в пять утра. Общая молитва, потом занятия, у каждого свое, в полдень обед, потом опять занятия, после ужина философские беседы, вечерняя молитва и отход ко сну в полночь.
Рассвет. Влажные камни, звенящая тишина.
Маша стоит у монастырских стен, а под ногами плывут облака, она словно повисла между небом и землей. Кружится голова, но через какое-то время солнце нагревает воздух и все это белое войско грозно несется на девушку. И вот она, окутанная влажными, прохладными хлопьями, ощущает истинную свободу и блаженство. Но прошла минута, другая и облако отпустило ее, уносясь в даль по склону горы. Дымка растаяла словно сон, и она оказалась лицом к лицу с настоятелем. Это было так неожиданно, словно он спустился с небес.
– Я тоже люблю раннее утро, в это время чувствуешь себя частичкой вселенной.
«Наверное, я никогда не привыкну к его „шалостям“, ведь знал же, что я испугаюсь», – но сказала другое. – Потрясающий вид, и этот горный ручей, то и дело пытающийся стать водопадом, и эти величественные склоны. Только здесь можно понять всю свою ничтожность и все свое величие.
– Это место – центр земной силы, трудно поверить, но Тибет два раза был дном океана и, вобрав в себя покой и глубину, взмыл вверх почти на пять тысяч метров, – он взял Машу за руку и повел ее к маленькому выступу, окруженному монастырской стеной. – Видишь, – он указал на цветные кучки мелкой гальки. – И вот, – он подал ей лист бумаги с непонятным и сложным рисунком. – Выложи из камней точно такой же. Не торопись и, главное, делай это с удовольствием и любовью.