Чтение онлайн

Незнакомец в «Военной молитве» умеет «читать в сердцах», облекать тайные помыслы завоевателей в слова; их молитву «о даровании победы национальному оружию» превращает в поистине каннибальскую просьбу о «ниспослании» гибели населению чужой разоренной страны:

«Вседержитель, помоги нашими снарядами разодрать их солдат в кровавые клочья; помоги нам покрыть цветущие поля бледными телами мертвых патриотов этой страны… помоги нам уничтожить их смиренные дома ураганным огнем, помоги разбить сердца невинных вдов безысходным горем… Господи, разрушь их. надежды, загуби их жизни, продли их горькие странствования, сделай тяжким каждый их шаг, ороси им путь их собственными слезами, окровавь снег следами их израненных ног!.. Услышь нашу молитву, о господи, и да прославишься ты и возвеличишься ныне и вовеки, аминь» [557] .

В

«Военной молитве» еще сильнее, чем в публицистических произведениях Марка Твена, раскрывается его горячее сочувствие бедному мирному люду колониальных стран и безграничная ненависть к ханжескому благочестию.

Разоблачению роли официальной религии, ставшей служанкой империализма, посвящен сатирический набросок Марка Твена под названием «Необычайная международная процессия». По миру двигается процессия: впереди XX столетие — юное существо, пьяное и буйное, рожденное на руках Сатаны. Знамя с лозунгом: «Хватайте, что можете, держите, что взяли». Затем почетная свита — монархи, президенты, хозяева Таммэни-Холл, воры-взломщики, воры-землевладельцы, каторжники и т. д., соответствующим образом одетые, несущие символы своих дел. Христианство — величавая матрона в пышном платье, запятнанном кровью. На ее голове золотая корона с шипами, на которые насажены головы патриотов, защищавших свою страну, — буров, филиппинцев, китайских «боксеров». В одной ее руке праща, в другой — библия, открытая на странице «Твори для других»; из кармана высовывается бутылка с ярлыком: «Мы несем вам благодеяния цивилизации». На шее ожерелье из наручников и воровских отмычек. Христианство поддерживают под один локоть Кровопролитие, под другой — Лицемерие. Черное знамя с лозунгом: «Любите имущество своего соседа как свое собственное». За христианством следует его свита — солдаты всех наций, нагруженные награбленным. Под музыку и пение «Возлюбленные дети христианства» шествуют процессии каждой нации, несут черные флаги и эмблемы в виде орудий пытки, разбитых сердец, окровавленных туловищ. Так, шеренга английских империалистов сопровождается искалеченной фигурой в цепях, на груди у которой надпись: «Республика Трансвааль». На сооружении, представляющем Францию, водружена гильотина, под ее секирой стоят Золя и другие патриоты страны. Процессия французских империалистов, идущих под знаменем, на котором написано: «Франция — светоч Мира», сопровождают искалеченные фигуры в цепях, изображающие Дрейфуса, «Мадагаскар», «Тонкий». Германские империалисты, шествующие под сенью бронированного кулака и библии, несут знаменитое требование: выдать им «680 китайских голов».

В арьергарде процессии движется группа, изображающая США. Благородная дама в греческой тунике, плачущая, с закованными руками, с обнаженной головой; у ее ног — санкюлотский колпак — символ свободы. Ее поддерживают с одной стороны Жадность, с другой — Измена. За нею следуют искалеченные фигуры в цепях: «Независимость Филиппин» и другие. Среди них фигура правительства, которое «ласкает одной рукой и всаживает нож в спину — другой». Реют знамена с саркастическими надписями: «Все белые люди рождаются свободными и равными», «Белое рабство не сможет продержаться долго там, где развевается американский флаг». В процессии статуя Свободы — ее факел опрокинут и погашен.

Марк Твен так хотел закончить «Необычайную международную процессию»: появляется американский флаг, свернутый и задрапированный траурным полотнищем, и тень Линкольна; она являет собою «печальный облик», медленно и широко расплывается в небе.

Символичность образов «Необычайной международной процессии» вызвана стремлением Марка Твена дать широкую обобщенную картину наиболее существенных явлений, характеризующих жизнь XX века.

Система художественных образов «Военной молитвы» и «Необычайной международной процессии» такова, что дает читателю полную возможность представить безграничную, клокочущую яростью ненависть писателя к миру насильников и захватчиков.

В позднем периоде своего творчества Марк Твен дал сатирическое изображение крайней безнравственности капиталистического мира, картину его духовного распада. Вместе с тем писатель снова выразил свою неиссякаемую веру в американский народ, имеющий славные революционные традиции, сделавший значительный вклад в общечеловеческое дело борьбы за социальную справедливость.

«Я не имею никаких предрассудков — ни в политике, ни в религии, ни в литературе», — говорил Марк Твен в своей речи «Литература», произнесенной в мае 1900 года.

Даже если не принимать во внимание категорический тон утверждения, то все же следует признать, что в окружающем его обществе Марк Твен был одним из наиболее непредубежденных людей, стремящихся к свободе мнений и творчества.

В статье «Поворотный пункт моей жизни» Твен говорит, что литература была наиболее важным фактором его жизни. Литературе и искусству он придавал огромное общественное значение. «Искусство бесконечно», «Против штурма смеха ничто не устоит!» — эти идеи входили в арсенал боевых средств Марка Твена — писателя-гражданина. Защищая прогрессивные эстетические

воззрения, отстаивая принципы идейности, реалистической правдивости, народности литературы, Марк Твен всегда подчеркивал демократизм своего творчества, сохраняя при этом присущую ему скромность.

«Мои книги — вода, а книги гения — вино. Воду пьет каждый», — писал он [558] . Действительно, его произведения стали массовыми. За один только 1908 год в США разошлось шесть миллионов экземпляров книг Марка Твена. К концу жизни Марк Твен был известен не только в Америке, но имел и мировую славу. Обращаясь к своей огромной и внимательной аудитории, Твен был уверен, что каждое его слово будет иметь отзвук в умах и сердцах многочисленных читателей.

«Моя единственная мечта сделать комическое более основательным и всеобъемлющим», — писал престарелый Марк Твен профессору А. Хендерсону [559] .

В книге «Марк Твен в гневе» опубликованы материалы, имеющие теоретическое значение, — в них изложены мысли Твена об общественном значении юмора и долговечности этого вида искусства.

Вспоминая ранний период своей литературной деятельности, общение с Брет Гартом, Несби, Артимесом Уордом, Керром и другими писателями, Марк Твен рассуждает о том, почему ни были так скоро забыты.

«Потому что были просто юмористами. А «просто» юмористы не могут выжить. Юмор — это только аромат, декорация. Часто это лишь трюк в речи, в произношении, как у Уорда Биллингса, у Несби… Юморист не должен специально учить, профессионально поучать, — но и то и другое должен иметь в виду… Я всегда учил. Вот почему я продержался тридцать лет. Если юмор появляется самопроизвольно, я даю ему место в моем серьезном рассуждении, но я не пишу поучений ради юмора» [560] .

Юмор — средство художественного воздействия, но не цель. Вот почему для самого Марка Твена было столь оскорбительным, когда буржуазное общество видело в нем «шута публики».

Твен — сатирик и юморист — формировал сознание читателей, воспитывал в них гражданственные чувства и гуманность, был беспощаден ко всяким формам социальной несправедливости.

Твен — литературный критик — боролся против реакционных взглядов в литературе, не прощал беспринципности, терпеливо и настойчиво воспитывал у массового читателя вкус к реалистическим произведениям, ополчался против низкопробной, безыдейной литературы. Интересно, что, даже отвергая какой-либо литературный авторитет, Марк Твен считал своим долгом тщательно изучить чужую манеру.

«Читал «Векфильдского священника»… целиком искусственно», — заносит он в «Записную книжку» [561] .

А через несколько страниц опять запись:

«Вынужден читать проклятого «Векфильдского священника» снова» [562] .

Искусственность и манерность были чужды Твену. На них он энергично нападал, где бы ему они ни встречались. Так, любя оперу Вагнера «Тангейзер», находя ее «божественно прекрасной», Твен не приемлет в музыке этого композитора ее антиреалистических элементов. В то же время у Марка Твена были любимые композиторы, музыка которых не вызывала у него никаких критических замечаний, а лишь восхищение и признательность; это — Бетховен, Шуберт, Шопен, Брамс.

Такими же были и литературные вкусы позднего Твена. Он читал в старости Дарвина, Светония, Сервантеса, Плутарха, Диккенса. Последняя книга, прочитанная Твеном перед смертью и очень ему понравившаяся, — роман Томаса Гарди «Джуд незаметный».

Неприязнь к натурализму, выраженная в 90-х годах в статье «Что Поль Бурже думает о нас», продолжала владеть Марком Твеном. Когда Гоуэлс в 1910 году посоветовал Твену почитать натуралистические романы Вилла Гарбена, Твен ответил своему другу, что он ненавидит этого писателя за тупую натуралистичность в воспроизведении «подлых и безобразных условий» человеческого существования [563] .