Лягушка
Шрифт:
– А ты, наверное, и правда слепая, - сказал Марат раздраженно и, спрыгнув с бревна, на котором они сидели, пошел в самый центр орущей спортивной площадки.
Она бросилась за ним - пусть объяснит, докажет!
– и в этот самый миг тяжелый баскетбольный мяч лупанул ее по голове так, что из глаз посыпались искры. И в голове у нее словно что-то перевернулось. Как могла она не заметить этого раньше? То, как отец разговаривает с Риммой, то, как он улыбается ей, приходя домой, как говорит с ней по телефону, как смотрит на нее, наконец... А Дину обступили потные, разгоряченные мальчишки, вопя, выталкивали ее с площадки... Ватными
– Слушай, ну тебя и тарарахнуло! Наверное, звезды увидала?
– Марат осторожно пригнул ей голову и сказал: - Шишка будет, это я тебе обещаю. И кожа немножко содрана. Потопали в медпункт.
И тут она заревела - громко, с подвывом, широко разевая рот и заглатывая воздух. Так она не плакала уже сто лет, а самое смешное, абсолютно таким же манером плакала Лёка. Все-таки они были наполовину сестры...
Когда Она вышла из медпункта - с зеленой кляксой в волосах, - Марат ждал ее, покусывая травинку. Они рядом пошли по дорожке. Потом она спросила:
– Почему ты сказал, что она брала для меня? Она же мне ничего не говорила.
– А если бы ты знала, что она берет книги для тебя, ты бы их стала читать?
Она выкрикнула:
– Ни! За! Что!
– Ну так кто тупой?
– спросил он с усмешкой и подтолкнул ее.
Отстранившись, она свернула с тропинки. Шла, загребая ногами сухую хвою. Запахло осенью.
...Еще новость: она вдруг часто начала краснеть. Перехватит в столовой его взгляд - их столы стоят наискосок - и зальется краской по самые уши. Или на озере, куда их водили в хорошую погоду. Марат вызвался учить ее плавать - кое-как, по-собачьи, она еще могла проплыть метров пять, а дальше не хватало воздуха, грудь перехватывало, и она торопилась встать на ноги.
– Первым делом, - сказал он, - нужно научиться отдыхать на спине. Просто лежать и глядеть вверх. Давай, ты не утонешь.
Зажмурившись от страха, Дина завалилась на спину, на его подставленную руку.
– Дыши, - сказал он, - ну! Не задерживай дыхание!
Дина стала дышать, вода тихонько покачивала ее, намокшие волосы легко повело в одну сторону, потом в другую. Она открыла глаза.
– Сейчас я уберу руку - ты не бойся. Ладно? Ты будешь точно так же лежать.
Она смотрела на склоненное над ней лицо Марата с царапиной на щеке и мокрыми, слипшимися треугольничками ресницами, отчего глаза были похожи на какие-то колючие цветочки. Он еще раз сказал, что убирает руку, потом вдруг удивился:
– Слушай, ты как помидор! У тебя не солнечный удар?
Он убрал свою руку, и Дина, все так же продолжая смотреть на Марата, начала медленно исчезать под водой. Когда вода хлынула в нос и уши, она забултыхалась и встала на ноги, фыркая и отплевываясь.
– Ну, ты и топор!
– поразился он.
Она махнула рукой - топор так топор - и побрела на берег.
А он еще подходил:
– Эй, красная-прекрасная, как дела?
Она молча пожимала плечами, отворачиваясь. Лицо пылало.
Потом, когда подошел Сева, вожатый, и сказал, чтобы после тихого часа она приходила на террасу, Дина поняла: лето кончилось. Можно обманывать себя и говорить: "Что ж, осталось еще почти две недели, разве этого мало?", но все равно оно кончилось. День за днем теперь будут лететь, мчаться - не оглянешься.
А на террасе собирались,
чтобы готовить прощальный костер. Дина не была такой уж особенной активисткой - просто когда человека четвертый год подряд отправляют в один и тот же лагерь, да еще на два срока, то этот, можно сказать, старожил, хочешь не хочешь, становится для вожатых своим.После тихого часа Дина пошла на террасу. Там уже шумели и дурачились малыши из младших отрядов, старших было всего несколько человек: Скородумов, Асланянц, Жора Зотиков и, конечно, она. Потом подошел Марат. Дина как-то не поняла: звал и его вожатый или он заявился сам?
В общем, все было как и в прошлые разы. Обсуждали, кто из ребят имеет какие-либо таланты, чтобы проявить их на костре. Бывали смены, когда талантов объявлялось пруд пруди, лезли, что называется, изо всех щелей. Тогда и костер затягивался чуть ли не до полуночи: таланты выступать не отказывались, наоборот, жаждали! А бывали смены бедные на таланты. Это уж какая раскладка попадется. А с бедных что взять?
Вот эта смена как раз и была бедной на таланты. Малышня еще суетилась, притаскивала упиравшихся бедолаг, прямо-таки силой вырывая у них согласие прочитать стишок из школьной программы или потанцевать "Яблочко", а старшие сидели, будто воды в рот набрав. Наконец Сева-вожатый отпустил малышей.
– Ф-фу, - выдохнул он.
– Теперь ваши предложения.
Какие еще предложения? Они переглядывались и пожимали плечами.
– Ребята, отнеситесь ответственно!
– призвал Сева.
– Да нет у нас в смене никаких талантов, честно!
– писклявым голосом сказал Жора Зотиков.
– Абсолютно!
– подтвердил Скородумов басом.
– Неужели никто ничего не умеет? Вот ты, Асланянц! Не поверю, что ты такой скучный человек!
– Чего скучный? Я не скучный! Я фокусы могу показывать. Эти... карточные.
– Ага! Здорово он их показывает!
– подтвердил Скородумов.
– Ребята, неужели вы не понимаете неуместность карточных фокусов на пионерском костре?!
Дине стало жалко Севу, и она пообещала, что Света Савельева, с которой они немного подружились, изобразит звуки животных.
После отбоя Света часто смешила девочек, принимаясь то лаять по-собачьи, то мяукать, то блеять, то кудахтать. Это получалось у нее очень похоже и, главное, смешно. Дина не была уверена, согласится ли Света изображать звуки животных на прощальном костре, но попытаться уговорить ее все же стоило.
– Ладно, - кивнул Сева, - звуки так звуки. Еще что?
– Я предлагаю сцену из спектакля, - сказал Марат. До сих пор он молча сидел в углу, так что о нем даже забыли. Теперь все повернулись в его сторону, а он повторил как ни в чем не бывало: - Сцену из спектакля! По-моему, это будет интересно и не скучно.
– Но из какого?
– спросил Сева.
– Из "Отелло", - отозвался Марат без раздумий.
– Я, например, согласен сыграть Отелло.
– Ну да... волосы у тебя, того... кучерявые, - сказал Сева, слегка замороченный происходящим.
– Один будешь играть или с Дездемоной?
– С Дездемоной. С ней!
– И Марат, как будто это само собой разумелось, показал на Дину.
Теперь все головы повернулись к ней.
У Дины перехватило дыхание.
– Дэз-дэ-мона, - дурацки коверкая, проблеял Асланянц, а Зотиков, закатывая глаза, затрясся в мелком смехе.