Лупетта
Шрифт:
Меньше всего я думал, что нам будет легко. Что нам будет так легко. Не сразу конечно, а полчаса, час, да какой час, по меньшей мере вечность спустя! Я ожидал чего угодно, высокой трагедии, фарса, безумия наконец... Нет, я вправду не мог себе представить, что мы, как обкуренные джинны на ковре-самолете, будем парить на сингл матрасе высоко-высоко над барханами пыли на паркете, над караванами тараканов на дранке потолка, над Шестой, седьмой, двухтысячной Советской улицей, над сопливым питерским небом, ночью, снегом и обреченностью.
Помнишь, я говорил тебе о переходе на зимнюю форму надежды? Конечно помню... Ну что, переход прошел успешно? А ты сомневалась? Уже нет. И на какую надежду надо переходить теперь? На какую надежду?.. Даже не знаю... А, нет, знаю! Знаю на какую — на итальянскую. Ой, точно! Наверное... наверное, все на свете надежды имеют свою очередность. Нужно только вовремя понять, когда на какую переходить.
Знаешь... мне хочется, чтобы ты действительно.
Я действительно.
Тогда... давай беречь это.
Давай.
А я неизлечимым больным всю жизнь завидовал. Нет, не всю, конечно. Скорее в отдельных ее... про- явленьях. Из-за которых ненавидел эту самую жизнь до чертиков. Когда хотел послать все на фиг и свинтить. И не назло кому-нибудь, а потому что надоело. Что же мешало, ведь дверь, как известно, не заперта? Страх? Это было бы слишком просто. Дело в другом. Что до желания, то оно было, причем твердое желание, без дураков. Непонятно было только, как? В смысле — каким способом? Бритва, колеса, петля, кувырок с балкона — все это, конечно, здорово, но как-то неэстетично. Казалось бы, при чем тут эстетика, если потом будет все по барабану? А хрен его знает, сам не пойму. С одной стороны, конечно, наплевать, а с другой — синюшный язык, выпученные глаза, скрюченные пальцы... дерьмо. А потом кто-то обязательно будет цокать: «Ты слышал, этот-то вены себе почикал... Да какое там, конечно не спасли. Кровищи было — до жути! Я давно уже заметил, что он — того...» Не-е-е, так не пойдет. Вот если бы придумали такое... такой способ: раз уж решил, твердо решил свинтить, произносишь какую-нибудь мантру, я не знаю там... скажем... ом мани падме на хрен... и после этого — чпок! И нет тебя. Растаял в воздухе, как Копперфильд. Только чтоб по-честному, без фокусов. Я думаю, тогда бы человечество сильно поредело. Многих ведь только и удерживает, что нельзя так... без шума и пыли. Я читал, что какой-то древнегреческий философ... погоди, вспомню, как его... я даже где-то записывал... на «м» начинается. Ну да, Эмпедокл. Так вот, этот дятел покончил с собой, бросившись в жерло вулкана Этна. Вот это я понимаю. Чистая работа! Но у нас на Загородном нету вулканов, одни дворы-колодцы. Не ехать же, в самом деле, к донам корлеонам, чтобы там в вулкан бросаться. Пока доедешь, такого насмотришься, что подыхать передумаешь... О чем это я? Ну да, про неизлечимых. Тех, кто от СПИДа, рака или чего похлеще... Прям как мы с тобой. Я им всегда завидовал. Но только, в отличие от... ну, ты понял... я думал, если чем-нибудь таким заболею, к врачам обращаться, наоборот, стану. Особенно если точно буду знать, что бесполезняк лечиться. Дело тут не лечении. Просто болезни-то эти все тягучие, можно с полгода, если не больше, загнивать вживую, сходя с ума от боли, вот что обидно. Не-е-е, нам такой радости не надо. Медицина у нас шагнула вперед, так что пусть сестрички стараются, колют на халяву наркотики, глюкозу всякую и прочий веселящий газ, чтобы можно было лежать в нирване и пускать пузыри, медленно угасая. И главное, в конце никаких кривотолков, все чин чинарем: анамнез, диагноз, флюорография, эпитафия. Красота!
А потом все как в кино получилось, заболел именно тогда, когда жизнь настоящая началась. Такая, в которую я раньше и поверить-то не мог. А тут — на тебе. Я когда первый раз от Рудольфовны про этот миелобластный лейкоз услышал, такое отчебучил! У нее на столе под стеклом какая-то бумажка лежала, так я решил, что мне непременно нужно прочитать, что на ней написано. Она мне про трансплантацию мозга что- то важное долдонит, а я слова перевернутые по слогам складываю. Как будто это не мне говорят. Ну точно радио в машине включил и новости мимо ушей пропускаешь, пока музыка не пошла. Рудольфовна, конечно, эту телегу быстро просекла, перед носом рукой машет, здесь ты, говорит, или где? Потом оказалось, что это типичная первая реакция. Так вот, я как очухался, ей сразу как на духу признался, что сам виноват. Сказал, что накаркал, когда думал об этом раньше. Но оказалось, что и тут я не оригинален. У нее для таких, как я, папочка наготове, белая, с тесемками, а внутри — фотографии деток с клиники трансплантации. Уже лысые. С глазами такими... не передать. Она сказала, что в одном Питере каждый
год около двух сотен детей раком заболевают. Совсем крохи даже есть... Показала... а потом спрашивает: они, значит, тоже все накаркали? Еще в коляске?Железный аргумент. Железней не придумаешь. А тебе, Пашка, она эту папку не показывала?
Время скатывается в пыльные катышки, дымные катышки с торчащими там и сям нитками, щепками, скрепками, перекати-поле катышков из желтых еловых иголок. Все одиннадцать дней до Италии мы встречались с Лупеттой у метро, шли на Шестую Советскую, матрас был наш, теперь сингл матрас был полностью наш, он встречал нас, как собака хозяина, виляя всеми своими синими полосками, и мастерская уже казалась домом, с французскими подоконниками вместо стульев, с мертвой елкой в углу, с пылесосом вместо Деда Мороза.
Смотри, как быстро она осыпалась... ну так две недели же прошло... мне ее жалко, а давай поедем... куда... я не знаю, куда-нибудь, где другие елки, где они живые... куда-нибудь за город, в Павловск, в парк... хорошо, в парк так в парк... пуркуа парк... С двумя «тиньковыми», в продрогшей электричке, давай сюда... смотри, сиденья греются через одно, наклонись, видишь, садиться надо там, где печка... а ну-ка двигайся, а то расселся, это кто тут расселся... вот тебе, получай... сама получай... ой, ничего не греет, мне холодно... ну тогда я буду греть... ты что, с ума сошел, отпусти... не хочешь как хочешь, мерзни, мерзни, волчий хвост... это кто тут волчий... твой, ты ведь волчонок, а ты... а ты... а ты тогда тощий очкастый кот!
А потом, когда, дернувшись, тронулись и коробейники понесли по вагону свой товар почему-то исключительно японской ориентации, где-то между пальчиковыми японскими батарейками (срок годности до две тыщи восьмого) и пластырем телесного света производства японской фирмы «Дербант» (на подушечке не зеленка, а настоящий антисептик) материализовался железнодорожный Шаляпин с недурным басом и настоящим оперным вибрато, под болоньевой курткой засалившийся фрак, горло профессионально укутано шарфом, который в прошлом веке наверняка был белым. Он начал так, что окна зазвенели.
Что-то грустно, взять гитару Да спеть песню про любовь, Иль поехать лучше к яру, Разогреть шампанским кровь!Вагон стал оглядываться, а бабулька напротив даже привстала, забыв прикрыть рот.
Эй, ямщик, гони-ка к яру!— Слушай, а что такое яр?
Лошадей, брат, не жалей!— Яр? Яр... Кажется, что-то связанное с лесом... ну там Бабий Яр... Красный...
Тройку ты запряг, не пару!— И зачем это он так спешит в лес? Что ему, больше шампанского негде выпить?
Так гони же веселей!— Ну, не знаю... наверное, как и ты, по елкам соскучился.
Песня закончилась, и железнодорожный Шаляпин пошел про проходу, раскланиваясь и благодаря. Вагон дружно зазвенел мелочью. Кто-то даже крикнул «браво». Похоже, у японских коробейников появился серьезный конкурент.
— Сильный голос, что и говорить, — сказала Лупетта и красноречиво посмотрела на меня. Пришлось лезть в карман за кошельком. Когда пригородный бас поравнялся с нами, я вложил в его широкую ладонь скромный гонорар и попросил напомнить, что такое яр.
— «Яръ»? Ну как же, милостивый государь! Вам разве не доводилось бывать в этом знаменитейшем московском ресторане на Кузнецком мосту? Бесконечно душевное место, где еще недавно всего за сотню целковых дозволялось разбить венецианское зеркало бутылью шамп... — Солист на полуслове запнулся, взглянув на Лупетту.
Если бы я передал более значительную сумму, можно было подумать, что железнодорожный Шаляпин решил изобразить на бис мизансцену из шестой картины «Евгения Онегина». Но вместо вступления к арии он приложил обе руки к груди и обратился к Лупетте.
— Мадмуазель, — громогласно возвестил он. — Мадмуазель! Вас ждут Париж и модные салоны!
Вот так неожиданно и узнаешь, что твоя любимая, оказывается, умеет краснеть.
— Нет, не показывала, — ответил я и отвернулся к окну.
Хорошо, что моя кровать у окна. Особенно сейчас, когда дождик. Не ливень, а именно такой, хлипкий. Как и в первый день встречи с Рудольфовной. Когда я не разглядывал бумажки под стеклом. Не падал в обморок. И не закатывал истерик. Не потому что сильный. А потому, что знал.