Лера и параллель
Шрифт:
Я присела на крошечную кушетку в надежде просто протянуть необходимое время до того момента, как я смогу отправиться в покои вампира. Максимилиан принес мне бокал с вином, и я цедила его, стараясь растянуть на подольше и занять себя, сам же он отошёл с одним из гостей и тот теперь жарко жестикулируя, объяснял ему что-то.
— Мисс Шолох, — обратилась одна из вампирш ко мне, явно подстрекаемая на скандал Вирой, — а где вы познакомились с Максимилианом? — На сколько я помню ночной клуб, в котором Лера пыталась опоить его назывался Блоудли. А у колдунов наверняка что-нибудь вроде Мэджик. Я ответила коротко, и, по существу, сказав лишь название заведения.
— Ну как же так, Валерия, — вцепилась в меня, как голодный волк в павшую корову, упыриха, предвкушая сладкий аромат назревающей сенсации и видя смачную возможность меня унизить, — ведь это же самый распутный клуб города. Там ходят в неглиже, используют различные пыточные приспособления
— Странно, — деланно удивилась, — я в этом удивительном заведении отметила мастерство бармена, потрясающую музыкальное сопровождение и интересный декор потолочных перекрытий. Но вам виднее, всё же я не завсегдатая. Громкий, безудержный хохот, к моему удивлению стоящего рядом Феликса и его негромкое в мой адрес «туше» на корню оборвало возможность покрасневшей от гнева блондинке сожрать меня. Её клыки выдвинулись с таким же звуком, как двери закрывающегося вагона метро, хлоп и шшшшш.
Хвала небесам, эта демонстрация меня всем присутствующим крыла Легару закончилась, и дождавшись, когда Максимилиан освободиться и подойдет, я с радостью отставила бокал на ближайший столик и приняв протянутую руку вышла из террариума. Пока мы шли обратно, в теперь уже наши покои я молчала, внутри зиждилась обида, на то, что бросил под танки, наблюдая как я буду огрызаться на по-настоящему зубастых хищников, а сам прищурившись с наслаждением наблюдал. Юннат-экспериментатор, блин. Запустил в банку с пауками и доволен, а может у меня арахнофобия**?
Так же молча я вошла в комнату, открыв шкаф взяла ночное белье и не говоря ни слова повернулась спиной к вампиру, он понял мой намек, развязал корсетные ленты касаясь нежно и горячо чуткими пальцами обнаженной кожи спины. Затем приспустил лямки целуя сгиб шеи и плеча, осторожно царапая клыками чувтвительную кожу и посылая волны желания в место концентрации возбуждения, я тряхнула волосами и освободилась от вызывающих возбуждение прикосновений. И по-прежнему не открывая рта, отправилась в ванную комнату, почти закрыв дверь я таки услышала:
— Всё еще обижаешься? — он стремительно преодолел разделяющее нас расстояние и наклонившись поцеловал меня, не дав мне возможности ни отклониться, ни закрыть перед его римским носом дверь. Жарко, вкусно, многообещающе. С трудом собравшись в кучку, я оттолкнула его безвольным кулачком, хотя моё неудовлетворённое беснующееся сознание скандировало «Дура! Дура!», нехотя он оторвался от моих губ, белея радужкой. — Обижаешься. — Констатировал он.
— Ну что ты, Боженька завещал прощать заблудших и сирых умом, — ответила я с самым одухотворенным видом, захлопывая дверь, от неожиданности шагнувшему назад вампирюге. Набирая ванну, я всё еще слышала раскаты его хохота. Спустя час, вдоволь наплескавшись и умаслив своё тело различными кремами, масками и маслами, я, благоухая, в пушистом махровом халате вошла в спальню. На прикроватной тумбе меня приветливо встречал запотевшим боком кувшин с лимонной водой, но не Максисмилиан. В комнате его не было, и я, налив бокал прилегла, откинувшись на мягкие, хрустящие крахмалом подушки. Как провалилась в сон я не помню, из воспоминаний лишь то, что кто-то вытащил из моих ослабевших пальцев стакан с недопитым лимонадом, и укрыл одеялом. Рядом со мной подушка и постель была примята, а сам мужчина отсутствовал, и уже то, что он не стал будить меня, дабы продолжить начатое днем с полубессознательным телом прибавило ему в моих глазах привлекательности.
*Давид Микеланджело — пятиметровое изваяние — символ Флорентийской республики и одна из вершин не только искусства Возрождения, но и человеческого гения в целом. В настоящее время оригинал статуи находится в Академии изящных искусств во Флоренции.
**Арахнофобия- паническая боязнь пауков, даже самых безобидных.
Глава 10. Важно путешествие, а не пункт назначения
К смятой постели прилагалась записка, в которой Лигару извинялся, но ему срочно пришлось покинуть дворец, когда вернется — точно сказать не мог, предлагал отправиться на завтрак, а затем попросить слугу показать мою мастерскую. Феликс должен будет прийти именно туда к десяти. К пяти пополудни должна будет приехать модистка, чтобы заказать все, что мне требуется. И именно новость так меня обрадовала, что завтракать, я отправилась в сказочном настроении, решив для себя, больше не плеваться ядом в ответ на провокации. К счастью моему, или моих зубастых оппонентов, за завтраком я пересеклась лишь с двумя мужчинами, которые хоть и облизнулись на мои гордо выдающиеся в декольте верхние девяносто, но держались на почтительном расстоянии, лишь кивками поприветствовав меня. Я наполнила тарелку на фуршетном столе, разнообразие приятно
поражало, но я решила не обжираться, угостившись тостом, яйцом-пашот с голубым сыром и апельсиновым джемом. Ароматный чай с земляничным листом напоминал о лете, а крошечные кусочки фигурного сахара растворялись в горячем напитке, оставляя за собой сладкий след. Без десяти, я поднялась и попросила первого попавшегося мне слугу проводить меня в приготовленную мне мастерскую.Идти было не долго, но я отметила для себя, что мастерская, в которой находилось моё рабочее место было в другом крыле, противоположном от нашего. Слуга, был человеком, я спросила, как его имя, и почему-то краснея он ответил, что Дульчик. Я бы тоже на его месте смущалась, всё же такой крупный, мускулистый экземпляр и Дульчик. Открыв дверь неким подобием браслета с синим камнем на запястье, что-то вроде персональной электронной карточки, только магической и на руке, слуга, поклонившись — удалился. Огромное светлое помещение идеально подходило для работы, кульман стоял прямо в эркере, чтобы работать можно было при естественном освещении. Я решила не терять времени даром, дожидаясь главу клана, а приступить к работе. Всё что я пока могла сделать — это приготовить рабочее место, ведь пока рабочие эскизы находились у Феликса. Я установила рейсшину*, неспеша наточила с десяток карандашей, поменяла грифели в циркуле, разложила всё в нужном мне порядке и нашла баночку с кнопками. В отличии от обычных канцелярских эти были словно изящные серьги для пирсинга, с камнями, висюльками и прочей хренью на шляпке.
Я с таким трудом представляла скорость своей работы, ведь я человек другой эпохи, не говоря про мир, и основную часть проекта я привыкла делать на компьютере, здесь же мне предстояло вспомнить первые годы обучения в университете, когда нас обязали все курсовые выполнять вручную и карандашами или тушью. Не то что бы это были совсем забытые навыки, нет-нет да попадется заказчик-ретроград, который требует всё по старинке, и Борисыч отряжал на эту работу лишь меня, ведь никто больше не хотел напрягаться, а для меня эти проекты были словно вызов умению и полученным навыкам. К тому же, был в ручной работе некий шик, именно поэтому она ценилась так высоко и так неплохо оплачивалась.
Закрепляя на кульмане первый из лежащих на столе листов ватмана, я подивилась его приятной текстуре и цвету, словно чайная роза и немного шершавый, он сильно отличался от привычных мне бумажных текстур. Одну за одной я прикрепляла фигурные кнопки, стараясь глубже утопить их в дерево, чтобы лист был закреплен прочно. Когда последняя из них погрузилась в бумагу, между ними вспыхнули бледно-голубые кривоватые линии, словно разряды крошечных статических молний, как нам показывали на уроках физики в школе. От одной к другой, бледно-синяя светящаяся полоса шустрой змейкой соединяла все кнопки переливаясь и потрескивая, сворачиваясь в спираль и вспыхивая ярче и ярче в определенном ритме, затягивая меня в омут. Словно камень брошенный в спокойный, словно зеркальный водоем, вызывал расхождение кругов, все меньших по диаметру, и чем уже был круг, тем непреодолимее было мое желание прикоснуться к поверхности уже не бледно-желтого листа, а темно синего с белыми всполохами разрядов. Я попыталась отдернуть руку, не желая падать как Алиса в кроличью нору, но противиться силе, засасывающей меня в болотистый омут, я не могла.
Всё ближе и ближе подходила я с протянутой рукой к кульману, все громче и громче моё сознание кричало и бесновалось от опасности и сопротивлялось ожидающему меня ужасу. Краем глаза я заметила, как открылась дверь, но перестать шагать к светящейся, гипнотизирующей меня мути я не могла, вдруг руки одного мужчины перехватили меня за талию и потянули на себя, сильно, до боли сжимая ребра. Второй же встал напротив меня, ловя мой мутный взгляд и фокусируя его на себе, обрывая притягиваяющие, впивающиеся в меня нити связи с порталом. Я попыталась улыбнуться, но получалось слабо. Последнее, что я помню, это слова Максимилиана:
— Прости меня, Лера, — и крепкий удар локтем в висок лишил меня сознания.
Пришла я в себя на выдохе, точнее на крике, точнее на реве раненого медведя. Во рту пересохло, горло сковало небывалое напряжение, как будто я болела на олимпиаде за наших хоккеистов, и они таки выиграли. Висок пульсировал и болел. Мутным взглядом я осмотрела, так в самом начале понравившуюся мне, комнату для работы. Все было, как и прежде, за исключением кульмана, вместо него стоял обуглившийся остов прекрасного инструмента, да на полу поблескивали камнями расплавленные головки кнопок. Я услышала шорох и только тут поняла, что сижу не на стуле, а в удобном кресле, к тому же явно связанная, и скорее всего магически, так как веревок я не видела, но повернуть могла лишь голову. Рядом со мной нарисовался Максимилиан, его лицо выражало явное облегчение, а вот его непосредственный начальник был хмурый словно туча. В мае. То есть не понятно, то ли шибанет молнией и прогремит громом, то ли милостиво промчит мимо, закрыв ненадолго солнечный диск.