Лекарь
Шрифт:
Женька, не забывая мою ревнивую реакцию на проявление всякого вида ухаживаний, держался степенно и в разговоры не лез. Тихомира, усевшись напротив, тут же принялась жаловаться на горькую судьбу, ненароком перечисляя все то, что могло бы пойти в уплату нашего долга. Жалостливый Женька, не выдержав хозяйственного натиска, вставлял уточняющие вопросы, косясь в мою сторону и отслеживая реакцию. Сегодня его неисправимый кобеляж больше не выбешивал меня, и я благосклонно вызвался помочь ему чинить стену сарая, ставшую первым номером нашей хозяйственной программы.
«Ты поправишься, Тихон, — начал миротворец Женька, едва мы остались один на один с покосившейся стенкой, — речь к тебе уже вернулась, значит и остальное тоже
Подобные ободрения звучали слишком жалостливо, чтобы вернуть мне прежнюю уверенность, и я переключил Женькино внимание на более насущные дела. До самого обеда мы провозились на заднем дворе, восстанавливая руины сарая. Тихомира время от времени наведывалась к нам, останавливаясь в нескольких шагах и придирчиво оглядывая результаты нашей неторопливой работы. В таком режиме мы провели несколько дней, неизменно каждое утро отправляясь во двор исполнять разные поручения. Женщина держалась с нами приветливо, однако к откровенным разговорам не стремилась, поэтому для нас стало большой неожиданностью появление однажды утром пары детишек-погодок. Тихомира возилась с обедом в доме, и поэтому мы стали первыми, кто попал в поле зрения любопытной детворы.
«Привет, — довольно решительно обратился к нам карапуз лет пяти, — вы с мамкой живете?»
Женька весело хрюкнул, а я решил промолчать, не уверенный в красоте звучания собственной речи.
«Мы помогаем ей по хозяйству, — уточнил мой приятель, незаметно подмигивая мне, — а вы откуда тут взялись?»
«Нас бабушка выгнала, — охотно объяснила девчонка, выглядевшая немного постарше, — сказала, чтоб обратно уматывали, а то мамка новых хахалей завела. Вот мы и вернулись. Вы к ней надолго?»
Женька пожал плечами, становясь серьезным.
«Пока не выгонит,» — отозвался он, прилаживая доску к забору.
«Значит ненадолго, — резюмировала девочка и презрительно скривилась. — ее прошлый хахаль три недели продержался. А кто вы такие?»
Девчонка сообщала интригующие подробности так естественно, как будто в Нордсвилле считалось доброй традицией менять мужиков каждую пару недель. Во мне заговорил шкодливый пацан, и я решил наглядно объяснить странной девчонке, кто на этот раз поселился в доме их матушки. Откинув с морды неизменный шарф, я «приветливо» улыбнулся, чем вызвал у девчушки бурю неподдельного восторга. Мальчишка же попросту зажмурился, выражая полное нежелание поддерживать со мной дружеские отношения.
«Ух, ты, — искренне восхитилась она, — чудище! А ты чего такой? Я на ярмарке осенью видала громадную собаку, всю черную и пасть у нее такая же была. Ты тоже собака?»
Я замотал шарф обратно и только кивнул. Хулиганский азарт прошел, когда я вспомнил, что отныне я вынужден вызывать только такую реакцию у всех, кто не побоится глянуть в мою сторону. Дети еще некоторое время переминались с ноги на ногу, поглядывая на новых гостей, после чего направились к дому.
«Вот так, друг мой Женька, — подвел я итог состоявшимся переговорам. — милая хозяюшка превратилась в обычную любительницу погулять, а заодно и подлатать пошатнувшееся хозяйство. Пойдем обедать, приятель, забор готов.»
Женька коротко кивнул и, сложив инструмент, зашагал к дому. Тихомира снова радовала нас разносолами, старательно демонстрируя скромность воспитания и кроткость нрава.
«А что же детвору не позвали, хозяюшка? — поинтересовался нетактичный Женька, — тут на всех хватит.»
Тихомира, не меняя смиренного выражения милого личика, только махнула рукой.
«Наиграются, сами прибегут, — равнодушно отозвалась она, — видать к трактиру помчались, на пожар глядеть.»
«На пожар? — тут же заинтересовался Женька, — в трактире?»
Мне
на память пришли события недельной давности, с шумными разборками и битьем посуды, состоявшимися в упомянутом трактире. Не удержавшись, я решил впервые подать голос.«В трактире у Гурвина?» — глухо проговорил я, прилагая к изложению фразы все усилия.
Тихомира вздрогнула от непривычного звучания и кивнула.
«Гурвин жадный и злой человек, — неожиданно произнесла она, — у него много недругов. Последнее время его оставили в покое, забыли про его существование. Но неделю назад его главный соперник в ночлежном деле снова объявился. Гурвин ему монет должен, да все никак не отдаст. Вот конкурент и злиться. Ночью к нему заявился, драку учинил. Мебель поломал, посуду побил. Да и поделом!»
Местные разборки конкурирующих организаций не вызвали во мне никаких эмоций. Во все времена люди топили друг друга, пытаясь выжить в условиях жесткого бизнеса, поэтому и Гурвин, и его взыскательный собрат по цеху оставил меня равнодушным.
Жизнь в Нордсвилле постепенно возвращала нам размеренное и неторопливое восприятие действительности. Время, проведенное в провинциальном городишке можно было сравнить с переваренным киселем, вязким и безвкусным. Через пару дней после пожара в трактире милая Тихомира известила нас о закончившихся домашних делах и намекнула на скорое расставание.
«У семейства ежей недавно крыша обвалилась, — сообщила она нам шокирующую новость, прощаясь у порога, — вы можете помочь им, я думаю, они не откажут.»
Женька, едва сдерживая ржач, с трудом уточнил адрес несчастного семейства и поблагодарив за приют, уверенно зашагал прочь.
«Пойдем, поживем у ежей, — пробормотал он, отыскивая нужную улицу, — кем бы они не оказались. А когда мы отремонтируем здесь весь город, пойдем обживать новые территории.»
Загадочное семейство к ежам не имело никакого отношения. Хозяин, огромный плечистый мужик, настороженно выслушал наши предложения, и нехотя посторонился, пропуская в дом.
В день знакомства мы узнали от любезной госпожи Ежихи, что подобная практика проживания давно принята в благородных семействах и ничего, кроме уважения, не вызывает.
«А всякие нездоровые фантазии оставьте при себе, молодые люди, — наставительно объявила матрона в ответ на наши двусмысленные комментарии».
Конечно, вместо того, чтобы таскаться по чужим дворам, нанимаясь на работу, мы могли бы заночевать в какой-нибудь канаве, а наутро стащить пару кусков пирога на местном рынке. Однако давние отголоски воспитания диктовали нам свои условия, не позволяющие скатываться в маргинальную бездну. К тому же мне начинало нравиться шокировать наивных граждан своим нестандартным видом. Мы с Женькой давно приняли обнадеживающую мысль о полном неведении местных о мировых катастрофах и катаклизмах, и уже без опасения демонстрировали пугающие последствия незнакомого им недуга. Господин Еж, впервые увидев мои чудовищные лапы в сочетании со слюнявой мордой, долго шептал слова молитвы и взмахивал руками, ограждая себя от потусторонней скверны. Потом, немного пообвыкнув, на второй день уже с видимым, почти научным интересом разглядывал мою пасть, норовя влезть в нее грязными пальцами.
«Как же тебя так угораздило? — сокрушался он, не отводя от страшной рожи любознательных глазок, — такой молодой и такой уродливый, бедолага!»
Главе Ежей было незнакомо чувство такта, впрочем, он и не скрывал свою невоспитанность, неустанно повторяя о простоте местных нравов и открытых людях. Весь второй день мы провели с Женькой, латая прохудившуюся крышу, то и дело прыгая вверх-вниз, и мечтая о крепком здоровом сне. Даже мое почти звериное здоровье сдавалось под натиском требовательного Ежа, неизменно появляющегося во дворе контролировать нашу работу, и время от времени угощать весьма сытным не то обедом, не то очередным завтраком.